Страница 16 из 35
Вот стоит она раз в церкви против царских врат; раздается поучительное чтение Деяний апостольских. Стоит и думает: "Ну вот, заживу я теперь, как захочу: тетки не стану слушаться, она стара, на что она мне, а сестер я не боюсь, они мне не указка - значит, отлично, никого не буду спрашиваться, буду жить как захочу".
Стоит она и размышляет так. А батюшка за престолом, на горнем месте. Посмотрела она на него, а он головой покачивает да так сердито глядит на нее; ничего она не поняла, однако же продолжает свою мудреную думу.
Кончилась обедня. Уходит батюшка, идет, благословляет. Она подходит, просит благословения, а батюшка на нее даже и не смотрит, так сердито отворачивается.
"Что такое?" - не понимает она; то с одной стороны подойдет, то с другой, батюшка все сердито отворачивается. Что тут делать? Ужасно тяжело стало у нее на душе.
- Батюшка, дорогой! - закричала она уже громко, как-то пробравшись совсем близко к батюшке.- Да благословите же меня, ради Бога!
- Благословить тебя, это на какую же жизнь благословить тебя? Наверно, теперь думаешь: "Ишь, как мне хорошо! Муж умер, тетки я не стану слушаться, она стара, на что она мне, а сестер я не боюсь, они мне не указка! Буду жить как захочу". Нет, голубушка! Знай же, я буду следить за тобой, не дам тебе воли, будешь меня слушаться, не выйдешь из-под моей власти, каждый шаг твой буду знать. А то, видите ли, ишь, какая умная, я да я, как я хочу, как я захочу, всю обедню меня смущала, все я да я. Так помни же теперь: ты должна во всем меня слушаться, не смей ничего делать по-своему.
Вот тебе и раз! Огорчилась, приуныла моя бедная вдовица, да ничего не поделаешь! С таким пастырем не станешь спорить или противоречить ему.
"Вот какой батюшка великий прозорливец,- прибавила она,- повторил мне все те слова, которые я мысленно произносила во время обедни, узнал мои сокровенные думы, открыл мои суетные желания".
А то вот еще что передавала мне та же вдова: "Стою я раз за обедней против алтаря и все никак не могу проникнуть в глубину премудрости батюшкиной. Ну, положим, батюшка крупные мои поступки и дела знает, а вот, например, мелкие какие-нибудь, "с булавочную головку", разве может он все это знать? Конечно, не знает, это невозможно!" Подумала это она так и успокоилась, что не все же знает батюшка! Кончилась служба, подходит она к северным дверям, батюшка выходит из алтаря, обращается к ней и говорит:
- Нет ли у тебя булавки?
- Нет, дорогой батюшка,- отвечает она,- сейчас попрошу у кого-нибудь.
Тогда батюшка начинает искать у себя и говорит:
- Ишь как жалко, вот ведь нет у меня булавки, и "булавочной головки" нет.
Тут уж не смогла она больше вытерпеть: с воплями бросилась она к батюшке в ноги.
- Батюшка, дорогой святитель,- заголосила она,- прости меня, что я усомнилась в тебе. Все-то ты знаешь, теперь твердо верю я в это.
- Вот видишь,- ласково поднимает ее батюшка,- а ты вот за обедней все сомневалась, все смущала меня, не дала мне спокойно служить; и что это у тебя в голове все такие мысли бродят? Не знает, не узнает, да за кем другим, а за тобой меньше "булавочной головки" все буду знать, потому что за тобой особенно надо следить, ты уж очень у меня мудреная: во всем разбираешься, до всего допытываешься, как да что, все хочешь по-своему, а этого никак нельзя!
А то раз одна женщина подходит к кресту и думает: "Вот ведь батюшка другим дает просфорочки, а мне, конечно, не даст". Прикладывается она к кресту, а батюшка подает ей две просфоры и говорит: "Не только одну, даже две".
А то вот еще был замечательный случай батюшкиной прозорливости: у одной молодой женщины был муж четыре года в сумасшедшем доме. Она очень любила его, так как хорошо прожила с ним: он ее берег и лелеял, хотя был гораздо старше ее, и она была выдана за него круглой сиротой. Конечно, она очень мучилась за мужа, зная его великие страдания, и первые два года его болезни ей еще можно было навещать его, а последние два года это было совсем лишнее, так как больной не узнавал жены и каждый раз такое посещение терзало еще больше ее наболевшую душу.
Батюшка, видя ее страдания за мужа и понимая, что такими посещениями она растравляла свою душевную рану, запрещал ей навещать мужа, надеясь, что время - лучший целитель всякого душевного горя - скорее затушит ее тоску. Но своевольная особа не хотела понять всей благой цели запрета батюшки. Ей казалось это запрещение неправильным, так как в исполнении его ей представлялось нарушение жениного долга по отношению к больному мужу. Но, не смея ослушаться батюшки, она волей-неволей смирялась и покорялась.
И вот однажды пришла ей в голову "благая" мысль: "Буду ходить к мужу потихоньку, не спрашиваясь, батюшка и не узнает; что все спрашиваться, я и так пойду!" Стоит она в церкви и так думает, а уж не смеет подойти к батюшке за благословением, так как тайный голос говорит ей, что она скверно поступает, решаясь на такое своеволие.
Подают лошадь батюшке, она стоит, провожает его, а сама все старается спрятаться, чтобы не попасться ему на глаза, так как ей уже много раз приходилось испытывать на себе случаи его дивного провидения. Садится батюшка в сани, она стоит за спиной его и думает: "Ну что, батюшка, видишь, пойду и не спросясь, а то еще не пускал, я и сама пойду".
Вдруг батюшка оборачивается, прямо в упор смотрит на нее и говорит: "А кто сделает без спросу, тот останется без носа". Сказал, отвернулся и велел кучеру ехать.
Она, однако же, на такие странные по видимому слова не обратила должного внимания и преспокойно пошла навещать мужа. Что же! Немного не доходя до сумасшедшего дома, переходя мостовую, она неосторожно прошла близко от ломовой лошади, которая стояла, дожидаясь своего хозяина. Лошадь вдруг схватила зубами за ее рукав и так сильно прокусила шубу, что добралась до руки. Видит она: бежит мужик и кричит что-то ей, а она стоит ни жива ни мертва, страшно испуганная. Подбежал мужик, отдернул лошадь и говорит: "Разве можно так близко подходит к ней, еще счастье ваше, что так обошлось, а то она могла бы вам и голову проломить или нос откусить, она очень злая. Да где же ее намордник?" Видит: намордник валяется на мостовой, как-то соскочил.
Несчастная особа та чуть не лишилась сознания от пережитого треволнения. Рукав был у ней сильно разорван, рука болела и ныла. Кое-как надев платок на плечи и прикрыв разорванный рукав, она все-таки пошла в сумасшедший дом. Но оказалось, что почему-то в этот день ее не пустили, хотя пришла она в приемные часы: вероятно, ее расстроенный вид возбудил подозрение и ее побоялись пустить к больному.
Итак, не достигнув цели, напрасно пройдя такой дальний конец да вдобавок еще пережив такое потрясение, она измученная вернулась домой. Рука ужасно горела; стала она растирать ее, боясь опасных последствий такой лошадиной ласки. Вдруг точно кто озарил ее: "Это Господь наказал меня за мое непослушание, ведь батюшка же сказал мне: "Кто сделает без спросу, тот останется без носа", и мужик ведь помянул: "Могла бы она вам и нос откусить!"
Вполне поняла она теперь, как опасно своевольничать и не слушаться мудрого наставника. Теперь только она убедилась, что он все знает, за всем следит, обо всем заботится, все охраняет. Страх быть сильно наказанной Господом за непослушание, глубокое сознание своего поступка - так все это подействовало на нее, что ею овладело отчаяние.
А рука все пухнет и горит. С горькими слезами взмолилась она батюшке: "Прости, дорогой святитель, не накажи, больше не буду прогневлять тебя, не дай мне остаться без руки". Так плача и причитая, надумала она помазать руку батюшкиным святым маслом, которое он сам освящал. И что же? Сжалился Господь: рука еще пылает, а боль утихает, мало-помалу жар уменьшается, к ночи почти совсем проходит, только красноватые полосы еще свидетельствуют о бывшей опасности; смилостивился Господь, услышал вопль ее и исцелил руку.
Наутро, кое-как натянув рукав на опухшую еще руку, она пошла в церковь, стоит, дожидается батюшку, а сама думает: "Ну, разгневался теперь батюшка на меня, совсем прогонит от себя". А батюшка идет, благословляет народ, подходит к ней и говорит: "Ну что, рука цела? Ну, пожалел я тебя вчера, удержал лошадь, а то быть бы тебе без носа". А потом, как бы размышляя о чем, говорит: "Ишь ведь, и намордник соскочил, ну, счастлива ты, что все так обошлось, благодари Господа и помни, чт%о значит не слушаться".
Ну не дивный ли пастырь: почти что все он знал, только скрывался под покровом смирения.
Анна Ивановна Вардашкина захотела поехать в Киев. Батюшка не пускает, отговаривает, но трудно покориться и смириться и расстаться с любимою мечтой: давно хотелось побывать в этом городе, а тут представляется удобный случай.