Страница 13 из 35
А больной страдалец-пастырь все больше и больше обременялся трудами над морем человеческих скорбей и страданий. "Не плачь, деточка,- кротко-любяще, бывало, успокаивает он несчастную, нравственно измученную личность,- я грехи твои на себя возьму". И любвеобильным благодатным врачевством снимает ее многолетнее греховное бремя.
Такова была деятельность великого пастыря, очерченная только слегка и поверхностно; какова же была глубина и дивная красота ее тайного внутреннего богатства, сокрытого от внешних наблюдений!
Внешнее злобное недоброжелательство как неизбежный удел праведников
Тайное, благодатное действие мудрости и прозорливости, великий дар врачевства и исцеления, сила обновляющей и просветляющей любви - все это, исходя из чудного источника пастырской благодати, озаряя тысячи людей, прикрывалось великим смирением пастыря, избегавшего суетной славы людской. Врачуя и благодатно исцеляя, он желал оставаться вне всякой огласки и восхваления. Даже больше того: своими особенными, подчас непонятными для других действиями он иногда возбуждал некоторое непонимание и превратные толки о его пастырской деятельности.
Видя, что батюшку особенно осаждают и тревожат женщины, злобная клевета осмеливалась это ставить в вину праведнику и высказывать гнусные подозрения...
Безбожная гнилая молва, столь презренная и недостойная, видимо, доходила и до самого праведника-пастыря, он иногда говорил некоторым своим близким людям: "А про меня-то что говорят",- глубоко скорбя о таком ослеплении и ожесточении людском.
Да! Недостойная молва духовно ослепленных людей по-своему объясняла любовь пастырского сердца к женщине, в силу своего "женского", второстепенного положения часто приниженной, забитой, изнемогающей... Женщины!.. Вот что смущало пошлую извращенность мирских болтунов! Пастырь и женщины... это казалось несовместным с понятием о святости и праведности! Это казалось неправильным, недолжным, нежелательным.
А между тем не могли понять все эти злые пустословы, что дивный пастырь был настолько отрешен от всего земного и чувственного, что мог сказать о себе словами преподобного Серафима Саровского, изрекшего по поводу упреков на частое обращение с женщинами: "Я телом ко всему мертв!.."
Клеветать на чистоту и святость праведника-батюшки - это значит оскорбить Духа Святаго, Который уже вполне очистил и освятил духовную храмину Божьего служителя, пятьдесят лет проработавшего на Божией ниве, имевшего дело со всевозможными индивидуумами и привыкшего смотреть на них лишь как на создания Божии, не различая ни пола, ни возраста. Мог ли его ум, наполненный созерцанием божественных красот, увлечься какими-нибудь земными, суетными помыслами?! Мог ли он, полный райских неизреченных видений, утешаться какими-нибудь земными пустыми впечатлениями?
Нет! Праведник, во всем величии своей чистоты и лучезарности, задавшись благою целью спасать и озарять женщин и девиц, этих особенно слабых и немощных созданий, понимал, что только высшая неприкосновенная твердыня духовной чистоты может создавать из них христианские целомудренные натуры, способные со своей стороны, подобно светлому маяку, нравственно воздействовать на окружающих.
При всей своей одухотворенности пастырь особенно старался лаской и любовью располагать к себе женщин, чтобы они, отдавши ему свою душу, прониклись бы горячим стремлением к религиозной жизни и не стремились бы на путь обманчивых мирских утех и соблазнов.
Вот почему многие девушки, даже готовившиеся вступить в брак и в семейные радости, найдя в батюшке высокое осуществление духовного идеала, становились как бы монашенками, посвящали себя Небесному Жениху и благодарили Бога за такого великого, дарованного им пастыря-учителя, ревностно устремляясь на путь духовных подвигов под благодатными браздами батюшки-игумена.
Вот почему вдовы, увлеченные кратковременными, только что пережитыми семейными радостями, уже приготовившие себя к дальнейшему подобному существованию, озаряясь батюшкиной благодатью, вдруг круто переламывали свои суждения, мысли, наклонности, отбрасывая свои прежние суетные помыслы и намерения.
Вот почему семейные женщины, неустойчивые, своим легкомыслием возбуждавшие прежде сцены семейных раздоров, при спасительной помощи батюшки становились достойными Саррами и Ревекками, воспитывающими в духовном направлении свою детвору - будущее поколение православного русского народа.
Вот почему и старицы, вечные ворчуньи, ропщущие на неудовлетворенность прожитой неправильной жизни, вдруг умягчались, утихали под действием неземной ласки и любви пастыря, в вере и покаянии доканчивая свою тихую жизнь.
Вот чем становились женщины при этом благодатном пастыре, вот чего достигали они под его благодатной опекой и руководством. Как сметь после того хотя малым звуком непочтения оскорблять великую пастырскую деятельность! Как не преклоняться, не умиляться перед таким пастырем, который обыкновенных светски настроенных девушек переучивал, перестраивал, приуготовлял быть невестами Небесному Жениху и тем ходатайствовал им от Господа неизреченное блаженство в вечности!.. Многие из них уже сподобились в чистоте и девственности предстать ко Господу и малым своим деланием на земле стяжать вечные блага на небе.
Все это делал дорогой, неоцененный батюшка, который при своих великих неустанных трудах, при своей поражающей любви к ближним часто должен был с прискорбием наталкиваться на презренную неблагодарность, гнусную клевету и злоязычие.
Духовная тактика батюшки при борьбе со злом
Были семьи, где все члены глубоко чтили и любили батюшку, но были и такие, где происходила тяжелая борьба добра со злом. Одни из членов, придя к батюшке, сразу озарялись его спасительной благодатью; другие, в противовес им, начинали всячески негодовать на такой духовный переворот. Происходила тяжкая, продолжительная борьба. Подстрекаемые тайными вражьими ухищрениями, "левые" возмутившиеся члены жестоко преследовали, мучили, давили "правых"; часто дело не ограничивалось семейной домашней сумятицей, а неслось, летело к пастырю, причиняло ему немалое беспокойство.
Смиренный, ангелоподобный служитель Христов, бывало, только поникнет своей старческой главой и, глубоко вздохнув о духовной слепоте людей, начнет свою пастырскую "полемику".
Вот, например, приходит к нему возмущенная пожилая барыня-мать. Нервная, раздраженная, она сбивчиво, путано начинает передавать свои законные требования, основанные на материнской власти.
Как не огорчаться ей и не требовать повиновения от ею воспитанной и взлелеянной дочери, на которую она потратила свои силы и здоровье. И вдруг это единственное, любимое ее детище, единственная отрада и поддержка в старости, отнята у нее, взята, оторвана. Нет! она не может этого допустить! она должна ее вернуть к себе! Какой ужас! Ее дочь сделалась ханжой, бегает постоянно в храм и оставляет мать одну. Так не должно продолжаться, и вот, собрав весь запас своего возмущенного родительского героизма, мать направляется прямо к батюшке; можно посудить, какими словами и выражениями "сыплет" она, выходя даже из границ деликатности.
Но батюшка не обижается такому вторжению. Нет! он своей ангельской сострадательной душой понимает страдания любящей матери, он видит ее измученное материнское чувство и внимательно охраняет ее права. Батюшка, насколько возможно, начинает озарять благодатью и ее душу, направляя к спасительной желанной пристани; отечески ласково он показывает матери, что напрасна и неосновательна ее боязнь о таких поступках ее дочери, по благости Божией направленной на необходимый путь спасения, и мало-помалу, озаривши сперва дочь, старец радостно потом присоединяет и мать к одному общему духовному стаду.
Все это совершается не всегда быстро, а часто с некоторыми неприятностями, столкновениями, недоразумениями, укоризнами.
Бывали и такие случаи, что негодующие родные совсем не воспринимали благодати батюшкиного просвещения - возникала довольно печальная кутерьма семейного неустройства, семейной разладицы. Несчастные дочери подобных "самодовлеющих" родителей становились как бы горькими "уродцами" семьи, на которых постоянно обрушивалась неудовлетворенная материнская воля.
Но батюшка, как пастырь Христов, не давал много воли дочерям, строго подчиняя дочек законному родительскому "режиму". Он, как священник, властно требовал исполнения пятой заповеди и нарушительниц наказывал тяжкой, продолжительной епитимией.
Не разделяя чувства подобного материнского возмущения, он иногда гнал из своего храма и дочерей, если видел, что матери сильно скорбят по поводу долгого отсутствия своих дочерей из дома. Он делал это для общего блага, чтобы не усиливать вражды, не усугублять искушения, и в то же время горячо, горячо молился и глубоко скорбел о таком печальном семейном неустройстве, умоляя Господа смилостивиться и загасить огнь кровного восстания и противоборства.