Страница 179 из 297
Епископ Неофит (в миру Николай Алексеевич Коробов) родился 15 января 1878 года в селе Новоселове Борисоглебского уезда Ярославской губернии в купеческой семье. Отец вел торговлю мясом и зеленью, был владельцем двух магазинов в Санкт–Петербурге. После окончания гимназии Николай Алексеевич поступил в 1902 году в Валаамский монастырь. В монастыре окончил миссионерско–богословские курсы и в 1906 году был пострижен в монашество и рукоположен во иеродиакона, в 1910 году рукоположен во иеромонаха. С 1911 года — эконом Финляндского архиерейского дома. С 1919 года — настоятель Борисо–Глебского монастыря. С 1922 года зачислен в братство Покровского Углического монастыря. 25 апреля 1927 года хиротонисан во епископа Городецкого, викария Нижегородского.
После ареста Ветлужского епископа Григория (Козлова) владыка Неофит был переведен в августе 1929 года в Ветлугу.
Красный террор 1918 года коснулся здесь самых богатых и уважаемых людей; их могилы послужили началом нового городского кладбища. В городе было много монашествующих и блаженных, освятивших его своими молитвами. Епископ Неофит достойно вошел в молитвенный строй последней Ветлужской церкви, ставшей вскоре церковью мученической.
Однажды в одной семье, где было пятеро детей, заболела мать. Болезнь оказалась смертельной. Велико было горе семьи. Муж заболевшей пришел к епископу и попросил помолиться о ней. Мы не знаем, какова была молитва смиренного архипастыря, но за ближайшим богослужением епископ объявил о болезни женщины, призвав всю церковь безотлагательно молиться о ней. И молитва эта была услышана, женщина выздоровела.
Епископ Неофит был нищелюбцем и после каждой службы, выходя из храма, раздавал милостыню. И не было никого среди его многочисленной паствы, кто был бы им обижен или кем бы он пренебрег. В великие праздники он звал нищую и убогую братию к себе на обед. Юродивые и блаженные приходили к нему в любое время.
Будучи ревнителем церковного благочестия, он и паству свою призывал к исполнению церковных правил.
— Я буду отвечать за вас как ваш пастырь, — говорил он в церковных проповедях. — Наступает такое время, когда правил исполнять не будут, но среди вас есть многие незаметные ныне христиане, которые в свое время первыми пойдут мучениками в тюрьму.
Время это неуклонно приближалось. Во время гонений 1930 года власти решили снять с собора Флора и Лавра колокола. Эти колокола были украшением города, ветлужцы почитали их своей святыней. Один был весом в пятьсот шестьдесят пудов с очень мелодичным звоном, слышным за двадцать пять верст.
Со страшным гулом и стоном падал он вниз, под своей тяжестью уйдя в землю. Как живое существо, били и терзали безбожники колокол, пока не разбили его на мелкие части.
Разорителями были приезжие, а из своих — городские пьяницы Николай Галанкин и Анатолий Морозов. Господь не замедлил явить над ними Свой суд. Николай Галанкин вскоре по несчастному случаю убился насмерть, а Морозова разбил паралич, и он неподвижно пролежал сорок лет.
Видя происходящее, томилось и стенало сердце архипастыря. Но он знал, что любое слово протеста приведет к аресту, а колокола все равно снимут. Но не о колоколах поставил его печься Господь, а о душах живых. Конец все равно будет мученическим, а сейчас надо смириться и ждать. Но в народе поднялся — в первый раз — ропот на архипастыря: почему не защитил достояние народа. И тогда епископ вышел на амвон и сказал:
— Дорогие братья и сестры, я не хозяин над имуществом храма, теперь здесь хозяева власти, они захотели — они и сняли, меня не спросили. Я скоро умру, а вы еще будете жить, и вы сами увидите, какая наступит страшная жизнь.
Вскоре безбожники закрыли Троицкую церковь, а затем и собор. Но не пришли еще сроки уничтожения Ветлужской церкви. Один из благочестивых ветлужских прихожан поехал к начальству в Москву и добился разрешения на открытие собора. За это время кое–где стекла в храме побили, и хотя внутри было нетронуто, но уже потянуло духом запустения и смерти.
В собор вошел его настоятель о. Александр Зарницын. Он упал на колени и заплакал. За ним вошел протодиакон Иоанн Воздвиженский и опустился на колени рядом. Люди, сколько их было в храме, заплакали. Епископ Неофит, видя такую любовь народа к храму Божию, прослезился сам.
В те годы жила в городе известная всей ветлужской округе блаженная Степанида. Одета всегда в лохмотья, подпоясанные кушаком. На голову когда что попало наденет, а когда и платок. На вид была смуглая, волосы черные. Но когда умерла и в гробу лежала, то весь облик ее просветлился.
Если ей дарили какую–нибудь вещь, она ее поносит да где–нибудь и оставит. Однажды подарили Степаниде шубу овчинную, принесла она ее к Марии, у которой в то время жила, и стала шубу стричь и в печке сжигать. Мария проснулась, спрашивает:
— Ты что это делаешь?
— Что делаешь! Никому он не нужен.
— Ты бы хоть одевалась потеплее.
— Не надо мне. Никому он не нужен, — повторила она. Дети били по беззащитности ее до крови. Сидит она в крови, кто–нибудь подойдет, спросит:
— Что это ты?
— Да ребятишки меня били.
— Что же ты им поддалась?
— Да их много налетело, — говорит, а сама улыбается. Но, конечно, не все дети били ее.
Часто сидела Степанида возле дома владыки, и когда, бывало, увидит детей, подзовет, спросит:
— Девчонки, вы куда пошли?
— В школу.
— Что вы! Идите ко владыке.
— Мы не смеем, — отвечали те.
— Идите, чего не сметь?
— А зачем мы к нему пойдем?
— Он вам конфет даст. Он вас конфетами оделит.
— Да мы не смеем.
— Да идите!
Да возьмет сама откроет калитку и всех, человек семь или восемь, затолкает во двор к епископу, а сама начнет в дверь колотить — так всех и проводит к нему.
Узнав, что их прислала к нему Степанида, владыка со всеми поговорит и сполна даст конфет. Степанида, когда дети выйдут, только улыбнется и скажет:
— Я же вам говорила, что у него конфет много. Однажды попросилась она к владыке:
— Пустите меня ночевать.
— А где–же у нас ночевать? (Епископ сам жил у хозяев).
— А как хотите, — ответила блаженная.
Постелили ей в сенях, ночью она раскрыла все двери и ушла. Как–то затопили у хозяев епископа баню, все приготовили, и пришла Степанида.
— В бане ведь хочу мыться, в бане надо мыться. Епископ ей говорит:
— Ну, так что же, Степанидушка, вот сходим мы в баню, да и ты пойдешь.
— Нет, — говорит, — я вперед пойду, а ты после. — Ладно, Степанидушка, иди ты вперед, а я после тебя. Вперед себя Степанида хозяев пропустила мыться, епископ все ждал, блаженная снова ему говорит:
— А теперь я пойду, а ты после меня пойдешь.
— Ладно, иди, иди, Степанида.
Пошла она в баню, вымылась, воду всю вылила, все кадушки и шаечки опрокинула, ни капли воды не осталось.
Пришла она, а владыка спрашивает:
— Ну, как, Степанидушка, намылась?
— Намылась, теперь ты иди.
Пришел он в баню, а в бане хоть бы капля воды.
— Ну, что? — встречает его Степанида. — С легким паром. Намылся?
— Намылся, — смиренно ответил епископ, — спасибо.
В другой раз истопили в среду у хозяев епископа баню, наполнили горячей водой кадки, а Степанида перелезла через забор да поставила их кверху дном.
— Владыка, кто это сделал? — спросил кто–то. А Степанида ответила:
— Нечего мыться, он и так чистый.
— Ты чего безобразничаешь? — строго спросил владыка. Но она ничего не ответила, только улыбнулась.
А однажды она долго у владыки сидела, а когда уходила, то в калошу ему навалила, да калошу калошей накрыла. Он стал собираться в церковь и влез в ту калошу. Впереди его ждало поругание — так понял епископ.
Когда Степанида умерла, епископ Неофит ее отпевал и сказал о ней слово. Он рассказал, как еще молодой она покинула родной дом, своих близких, среди которых мы, обыкновенные люди, находим поддержку. А она все упование возложила на Бога. И Господь не посрамил ее упования, всячески ее укрепляя. Блаженная Степанида много лет скиталась, ночуя на папертях храмов, принимая побои, терпела голод и холод, но не переставала благодарить Бога. Когда она просилась ночевать, то люди по любви к блаженным и странникам пускали ее, но она раскрывала ночью двери и уходила. И добилась того, что ее перестали пускать в дом, и она стала истинно пришелицей и странницей на земле, не имея где преклонить голову, ночуя то под мостом, то у ворот какого–нибудь дома.