Страница 101 из 297
Отец Евфимий подробно объяснил ему, что ВВЦС неканоничен, что единственная цель этого административного новообразования — внести разлад в Церковь, и делается это с согласия безбожных властей, потому что некоторые епископы пытаются служить и советской власти, и Богу.
— А в старой Церкви были офицеры и дворянство, которые вовсе не верили в Бога, — неожиданно возразил Байнов, полагая, вероятно, что наличие в дореволюционной России неверующих и маловерующих людей, которые, однако, посещали храм, вполне оправдывает любое сотрудничество епископов с безбожной властью.
— Но старая власть, — возразил о. Евфимий, — не гнала Церковь, как нынешняя советская, а я буду всегда на стороне такой власти и таких людей, которые дают свободно веровать.
После их возвращения в Ачинск было созвано приходское собрание. На нем выступили Байнов (он предложил общине признать ВВЦС) и о. Евфимий, который подробно объяснил, почему этого делать нельзя. Община собора отказалась признать ВВЦС, а за ней и все храмы благочиния.
В 1929 году гонения на Церковь, не затихавшие вполне и раньше, резко усилились. Воинствующее безбожие действовало всеобъемлюще, спеша погрузить все стороны земного бытия человека в свою ужасающе гнетущую, безблагодатную атмосферу, иногда действуя с помощью демонстрации ошеломляющего душу бесстыдства. Не раз, бывало, в те годы матери задергивали занавески на окнах и, бросаясь к детям, говорили:«Не выглядывайте на улицу, не смотрите!«В это время совершенно голые, мужчина и женщина, нацепив кумачовые полосы с надписью»Долой стыд и совесть!«шли по улицам Ачинска. И так ходили в течение нескольких дней. Для небольшого сибирского городка явление невиданное, верующими оно воспринималось как предвозвестие прихода антихриста. В 1929 году власти попытались сбросить колокола с Троицкого собора, но прихожане не дали. Люди густо устелили землю своими телами, заняв все пространство внутри церковной ограды. Безбожники на время отступили.
Гонения обрушились на священника. Власти отобрали дом. После долгих поисков семья нашла в глухом конце города баню, и в ней поселись о. Евфимий с женой и семеро детей. Вещи и домашний скарб — все к этому времени было властями отобрано. Вместо постели сшили мешки, наполнили их соломой, получился большой матрас, на нем все дети и спали. В углу стоял маленький столик, в предбаннике были сложены дрова. 30 ноября 1929 года о. Евфимия арестовали. Жена была в отчаянии: он был кормильцем, а теперь она осталась одна, никто из детей не работал, а их было семеро. Они остались почти буквально в холоде, голоде и наготе. Отчаяние было такое, что Александре не раз приходила в голову мысль затопить печь, закрыть ее с головешками, чтобы разом и себя, и детей уморить и не мучиться.
Но Господь их не оставил, прихожане после ареста о. Евфимия стали приносить продукты, и их хватало для семьи и для передач в тюрьму. Старшая дочь Антонина пошла навестить отца. Подошла к тюрьме. У ворот часовой с винтовкой, на улицу выходят тюремные окна, полуподвальные, но конвоир к ним близко не подпускает.
— Иди, девочка, отсюда!
— Пожалуйста, скажите, где мой папа? Я хочу только голос его услышать. Скажите, какое окошко?
— Иди, девочка, отсюда, — повторил конвоир, — нам не велено разговаривать. Иди отсюда!
— А почему вам не велено разговаривать? — спросила девочка.
— Потому что я на посту.
— Может быть, вам нужно кого–нибудь убить, то вы меня убейте, а папу не убивайте. Пожалуйста, отпустите его! — И нагнувшись поближе к окошкам, крикнула: — Папочка!
Оказалось, о. Евфимий был совсем близко. Он услышал и ясно, внятно сказал:
— Подальше отойди от окна, а не то не этот конвоир, так еще кто–нибудь выстрелит.
— Папочка, скажи мне что–нибудь, — попросила девочка.
— Вы хоть что–нибудь ели сегодня? Что вы сегодня ели? — спросил он.
— Папочка, да мы и тебе принесли, — отвечала она.
Начались тяжелые допросы в тюрьме. Отца Евфимия обвиняли в том, он,«не являясь сторонником советской власти, вел систематическую антисоветскую агитацию», говорил прихожанам, что»советская власть заставляет отречься от Бога и от Церкви». Следователи в обвинительном заключении писали, что о. Евфимий»не только не любит власти, ее мероприятий и коммунистов вообще в настоящее время, но в прошлом, в период колчаковской реакции, вел с ними активную борьбу путем выдачи партизан и сочувствовавших советской власти лиц карательному отряду Колчака».
Отец Евфимий пространно ответил на все обвинения и все их отвел. Заканчивая свои объяснения, он написал:«Всякого, кто хотел бы утверждать и говорить, что у меня еще были какие–либо сношения с представителями или участниками колчаковской реакции, я считаю и называю лжецом и те слова и донесения ложью. Если бы мне пришлось и погибнуть, я погиб бы с мыслью, что никому и никогда намеренно не сделал зла».
Были вызваны свидетели, показания которых лишь подтвердили невиновность о. Евфимия. Был вызван друг о. Евфимия священник Никита Сторожев. На вопросы следователя о. Никита ответил немногословно:
— Мы вели разговоры преимущественно о пасеках. За этими разговорами также вели разговоры и о жизни. Говорили, в частности, и о налогах. О том, что налоги непосильные…
После заключения о. Евфимия в тюрьму к нему в камеру посадили осведомителя Александра Агафонова, который стал убеждать священника отказаться от сана.
— Многие священники сейчас, — говорил он, — работают бухгалтерами, секретарями…
На его доводы о. Евфимий ответил:
— Бросить священство — никогда не брошу! Служу я по убеждению. Может быть, будет время, когда нас будут возить под соломой, под назьмом, чтобы совершать службы в подвалах или даже ямах, и тогда я не брошу служить. Советская власть преследует христианство. Христианство останется. Возможно, останутся только одни сильные, которые сумеют возродить христианство. Были в древности такие периоды, когда христиан сжигали, но несмотря на это, в катакомбах, в подвалах христиане остались, и христианство восторжествовало.
— Сейчас вырастет молодое поколение, и оно бросит заниматься религией, — заметил Агафонов. — Ребенок с молоком матери впитает в себя идеи христианства, — возразил о. Евфимий.
23 февраля 1930 года Особое Совещание при ОГПУ постановило заключить о. Евфимия на три года в сибирский концлагерь. Условия в концлагере были таковы, что вышел оттуда о. Евфимий едва живым.
Когда он вернулся, жена его написала старшей дочери Антонине:«Еще один нахлебник приехал».
Для дочери было настолько прискорбно прочитать эти слова, что она заболела и попала в больницу. Но мысль о том, что отец где–то рядом и у него, может быть, нет пропитания на сегодняшний день, не давала покоя. И, не долечившись, она выпросилась из больницы, чтобы идти просить помощи у своего начальника–управляющего. Он в прошлом был красным партизаном, и ничего хорошего она от него не ждала, тем более теперь, когда все знали, что ее отец–священник вернулся из лагеря. Всю дорогу Антонина усердно молилась, и когда вошла в кабинет, он, не дожидаясь просьб ее, сказал:
— Мы вам муки дадим двадцать килограмм, вам отвезут ее на станцию, вы ни о чем не беспокойтесь.
Антонина смотрела на него, и словно тот же был перед ней, и словно другой, святой, человек. Не того она ожидала. Это был 1933 год, когда и она голодала, и люди тысячами умирали от голода. Погрузили мешок, привезли, донесла она его до баньки, где жил отец–священник с семьей, и остановилась в сенцах, не решаясь войти. Отец Евфимий услышал, будто вошел кто, а дальше не идет, вышел взглянуть. Дочь упала перед ним на колени и стала за себя и за мать просить прощения:
— Папочка, прости! Прости! Прости!
Отец Евфимий наклонился, поцеловал ее в голову и сказал:
— Только я один во всем виноват, никто из вас ни в чем не виноват. Встань, ради Бога, не могу видеть тебя на коленях. Все страдания из–за меня, и вам приходится из–за меня терпеть.
Антонина встала. Ребятишки, голодные, как галчата, глядят, обнялись отец с дочерью, плачут. В это время вошла матушка Александра — она хотела чашку отрубей выпросить и вернулась ни с чем.
— Мама, вот мука, не ищи нигде ничего. Никто у тебя не нахлебник, это все вам — ешьте, ради Бога.
И так, милостью Божией, дочь их поддерживала.