Страница 7 из 73
И почему, например, эстетика хуже морали, менее спасительна, менее определяет собой сущность человека и мира? Ведь можно и грехопадение истолковать эстетически, как разрушение вселенской красоты, как отпадение от эстетической гармонии, в грехе можно видеть уродство, для чего есть большие основания, в красоте путь к спасению, для чего есть примеры и в самом Евангелии. Много говорят о демонической, безбожной эстетике, но, право же, мораль может быть не менее демонической и безбожной. Правда, чисто эстетическое понимание религии могло бы повести к большим непорядкам в жизни, к неустойчивости нашего эмпирического бытия, но это утилитарное соображение, для религии не существующее. Мне даже представляется эстетизм в религии менее опасным, чем морализм, менее принудительным, менее он способен превратиться в антирелигиозное моральное самодовольство. Уж, конечно, Христос гораздо больше приходил для спасения грешного Оскара Уайльда, чем для тех моральных лицемеров, что забрасывали его камнями: Христос посетил Уайльда в тюрьме [17]. Мы очень нуждаемся в эстетическом освежении религиозной жизни, но отвлеченный эстетизм в религии так же ошибочен, как и отвлеченный морализм. Красота и добро в первоисточнике бытия — едино есть, и только мистический источник санкционирует как красоту, так и добро. Эстетика и мораль для меня совершенно равноценны и одинаково подчинены высшему религиозно-
[29]
му началу. Грехопадение — факт не моральный и не эстетический, как и не интеллектуальный, а религиозный, распад бытия, в котором повреждена и красота, и добро, и истина. Путь спасения не моральный и не эстетический, а религиозный, которому подчинены и добро, и красота, как части. Путь спасения — Христос, а не моральный закон и не естественное человеческое совершенство. Спасение человечества есть акт мистически–бытийственный, таинственный акт свободы и любви, сверх–моральной и сверх–рациональной. Этим, конечно, нисколько не отрицаются условные и относительные права морали, которая должна быть подчинена высшему религиозно–метафизическому началу, т. е. утверждается не имморализм, а сверх–морализм, — религиозная мораль. Мораль есть часть религиозной жизни, неотъемлемая ее часть. Религия, которая не приводила бы к новой морали, к моральному перерождению, была быбезжизненной, ненужной 21.
Моралисты в религии должны были бы остановиться перед тем общепризнанным психологическим фактом, что моральность и религиозность не совпадают: моральные люди часто бывают не религиозны и даже лишены всякого религиозного чувства, религиозные люди, с сильными религиозными переживаниями, иногда бывают недостаточно моральными, слишком часто являются беззаконниками. Более глубокое проникновение в психологию религиозности должно научить нас той истине, что к религии люди приходят не всегда по моральным мотивам и соображениям, что отсутствие вкуса к моральности, ощущение ее пресности, невозможность спасения путем «моральным» часто ведут к пути религиозному, к жажде сверх–человеческого, а «моральная» природа, вкус к моральности иногда закрывают путь религиозный, делают его как бы ненужным, как бы закрывают трагическую глубину бытия. Психологическая основа религиозных исканий и рели-
21 Религия Н. М. Минского, которую он развивает в своей интересной книге «Религия будущего» [18], не имеет никакого отношения к морали, да и вообще к жизни, к истории, а мораль его не имеет отношения к религии, отдана во власть утилитарных критериев. Таким образом получается отвлеченная мораль и отвлеченная религия.
[30]
гиозного сознания есть переживание трагизма бытия, недостаточность для излечения средств только человеческих; только человеческой моральности, скучность вещей только здешних. Не в исполнении закона, не в моральности поведения сущность религиозности, а в томлении по мирам иным, в усилии увидеть свет нездешний. Христос проповедовал любовь, а не моральную законность, не отвлеченный долг.
Характерно, что моралисты в религии, люди твердых моральных вкусов обыкновенно исходят не из трагедии и даже мало к ней чувствительны; трагические разрывы и провалы кажутся им недостаточно «моральными», но в самой религии они хотели бы усилить трагедию как обязанность моральную, как долг самоистязания, как подвиг нравственно–религиозный. Исходят не из трагедии (моральная уравновешенность от слишком большого трагизма спасает), но приходят в самой религии к трагедии, как моральному императиву. Мы идем путем совершенно противоположным, более соответствующим природе вещей. Достоевский открыл трансцендентные глубины религиозной психологии и лучше всех показал несостоятельность моралистической интерпретации религии. Мы исходим из фактов глубокого трагизма нашего бытия, ищем Смысла вещей и приходим к разрешению трагизма в религии, к религиозному исходу из трагизма. Историческое христианство, аскетическое и морализирующее, говорит: Христос умер на кресте и воскрес, поэтому наша религиозная жизнь бесконечно трагична, поэтому жизнь должна быть самоистязанием. Но можно сказать. Христос умер на кресте и воскрес, поэтому мировой трагизм преодолим, поэтому мы спасены, когда принимаем внутрь себя Христа, когда соединяемся с Ним, и наша религиозная жизнь радостна.
По мере приближения нашего к религиозной жизни уменьшается трагизм, ужас жизни, скорбь и страдания, растет радость, ощущение смысла жизни, предчувствие спасения. Не ужас во мне усиливается, когда я слышу голос Бога и соединяюсь с Ним, — ужас проходит. Религия есть трансцендентное ощущение окончательной радости бытия. Трагедия, ужас, страх — не в религиозной жизни, а вне ее, в недостаточной еще реальности религиозной жизни. Трагическая печаль не покинет нас до последнего конца,
[31]
зло мира воздвигнет гонение на верующих, но религиозная радость растет. Христос приходил к грешникам, любил их и понимал трагедию греха как религиозное испытание, проповедовал избавление и освобождение от мук, спасал людей, а не истязал их. «И если кто услышит Мои слова, и не поверит, Я не сужу его: ибо Я пришел не судить мир, но спасти мир»[19]. Человечество выстрадало себе новое сознание, лучше раскрывающее истину Христа, чем это делало христианство историческое. Тут мы подходим к проблеме аскетизма, основной для современного религиозного кризиса.
Чисто моральный пафос — отрицателен, он не творческий, он отрицает зло в себе и в этом отрицании, воздержании от зла, видит добро, добра же положительного не творит. Недостаточно обращают внимания на чисто отрицательный характер нравственности, на ее обуздывающие, ограничивающие, воздерживающие тенденции, и на положительный, творческий характер религии С морализмом связан аскетизм. Аскетизм есть особая религиозная метафизика, враждебная жизни, влюбленная в смерть, путь отрицательный избравшая, от пути положительного отвернувшаяся. Аскетизм — продукт болезненного дуализма: разрыва между небом и землей, духом и плотью, трансцендентным и имманентным, вечностью и временем, загробной жизнью и жизнью здешней.
В силу исторической ограниченности аскетическое сознание пытается смерть победить смертью же, трагизм жизни — усилением трагизма, преобразить землю окончательным ее отрицанием, освободить плоть окончательным ее умерщвлением. Аскетизм, столь могущественный в историческом христианстве, подражает не воплощению Бога–Слова и не воскресению Его, спасающему мир, а исключительно смерти Христа, распятию. В сущности для мрачного аскетизма Христос — менее всего Спаситель, менее всего Победитель смерти, а скорее Учитель умиранья. Слишком часто историческому христианству Христос представлялся не Освобождением и Любовью, не изнутри воспринимался, а все еще казался внешней силой, зовущей к самоистязанию. Только у немногих избранников было интимное отношение к Христу,
[32]
любовная связь с близким существом; в господствующем сознании жил далекий Бог, не столько радующий, сколько пугающий.
Аскетизм последовательный, аскетизм как начало «отвлеченное» [20], превратившееся из средства в цель, а в истории христианства он слишком часто именно таким являлся, должен примириться с неправдой и злом в мире, должен терпеть диавольское насилие, так как в зле этом видит лишний повод для подвига страданья, так как неправдой утоляется жажда самоистязанья. Аскетическая религиозность не имеет в себе сил бороться за освобождение мира, за торжество Царства Божьего и на земле, так как для аскетического сознания свобода и земная правда уменьшат количество поводов к страдальческому подвигу, сделают как бы ненужным самоистязанье. Аскетизм не может обойтись без зла, живет фактом существования зла в мире, злого соблазна, с которым должно бороться; вот почему пафос его в значительной степени нигилистический, буддийский. Аскетизм, пессимистический и враждебный мировой жизни, всегда верит в силу и реальность зла более, чем в силу и реальность добра, находится ближе к черту, чем к Богу. Положительная, творческая религиозная мистика должна вести к ощущенью иллюзорности и ничтожности зла, реальности и могущества Божества.