Страница 35 из 73
В конкретных экономических требованиях социал–демократии, во всем, что устраняет эксплуатацию и обращение с человеком как со средством, уничтожает классы, обобществляет производство, не только нет никакого зла, но и есть огромное добро. И в этой правде социализма – великий соблазн. Не материя социализма есть зло, а дух его, обоготворяющий материю жизни, – зло. Буржуазность и капитализм, экономическая эксплуатация и привилегии – все это несправедливость и мерзость не только с социал–демократической точки зрения. Нужно отнять у социал–демократии право монополии на социальную справедливость, на истину социализма. Нужно критиковать социал–демократическую религию не с буржуазной точки зрения, не старое зло ей противополагать, а новое добро, призвать ее на суд иного мира. Ведь материалистическая социал–демократия есть законное дитя буржуазной культуры, всего этого обоготворения материального благополучия и устроения жизни, и продолжает буржуазное дело, доводит его лишь до конца, до предельно–справедливого мещанства. Религиозное начало личной свободы и личной любви должно быть соединено с правдой социализма, подчиненного религиозному смыслу, а не подчиняющего себе религию.
Социал–демократия – parvenu [71] в мировой истории, она недавнего происхождения, буржуазного происхож-
[147]
дения, не имеет корней в глубине мировой жизни. И она с такой неблагородной враждой относится к вечному. Социал–демократическая религия популярна более всего у «третьего элемента», у отщепенцев, потерявших связь с мистическим народным организмом, у людей, лишенных породы, у неорганических людей. Я говорю о «социал–демократии», так как дух этот наиболее сконцентрирован, наиболее выражен и воплощен именно в этом учении и направлении, но все это применимо и к другим оттенкам мещанско–социалистической и мещанско–демократической веры, к социалистам–революционерам и пр. Значительная часть русской интеллигенции заражена этим духом, разорвала связь с первозданной стихией мира, страдает рационалистическим худосочием, беспочвенностью, превращающей социальный революционизм в профессию. Лучшие русские интеллигенты мучатся бессознательной религиозной жаждой, ищут Града Божьего, превращают свою жизнь в подвиг, но большая часть соблазнена духом земли, который так далек от мистической сущности земли. Религия социализма есть предел рационализма, последнее его воплощение, торжество человеческой рассудочности, вызывающее столь безрассудные страсти и такую непокорность Вечному Разуму.
Марксизм верит и не сомневается, что в человеческой истории восторжествует разум земли, объективированный человеческий рассудок, что все пойдет логично, будет устроено рационально, будет рационализирована жизнь без остатка. В этой рационалистической вере никто и ничто с марксизмом не сравнится. Марксизм верит в логику материи, полагается на рациональность развития материальных производительных сил, материализирует гегелевский панлогизм, а Логос отрицает, от Смысла мира отворачивается.
Марксизм выводит социализм из интересов и учит создавать его путем силы, поэтому он продолжает дело биологической борьбы за существование, целиком покоится на природной необходимости. В социализме есть объективная справедливость, отблеск вечной правды, обязательной для каждого существа, но социал–демократия упорно затушевывает эту правду, подчиняет ее интересу и необходимости. Социал–демократия идолопоклонствует перед пролетариатом как грядущей си-
[148]
лой, восхваляет его за то, что эта новая аристократия одна только окажется приспособленной к новым условиям жизни, презирает все остальное человечество как обреченное на смерть. Не пролетариат оказывается хорош, потому что в нем правда, а правда хороша, потому что она пролетарская. В этом привилегированном положении пролетариата, как нового критерия истины, можно найти особый вид демонизма, но нельзя найти истинного демократизма. Демократизм в том, чтобы относиться к каждому человеку как к личности, оценивать по индивидуальным качествам, независимым от социальной обстановки и находящихся вне человека вещей. А классовое положение есть внешняя вещь, пролетарское положение часто бывает связано с очень дурными качествами личности. Социальные страдания, угнетенность и озлобленность – не гарантия раскрытия истины и правды для человеческой души. Высоко оценивать людей, потому что они пролетарии, это то же, что оценивать их на том основании, что они дворяне или богаты. В идолопоклонстве перед пролетариатом исчезает образ личности, это поклонение силе за то, что она сила. Так некогда поклонялись феодалам, а в XIX веке – буржуазии. Правда должна победить интерес, личность человеческая должна возвыситься над пролетариатом, как и над всяким историческим классом и сословием. Справедливые интересы пролетариата – это только подчиненная часть объективной правды.
Но кроме пролетариата ни перед чем уже социал–демократия не благоговеет, не поклоняется уже гениям и героям, не признает посланников свыше.
Демоническую жестокость революционного социализма я вижу прежде всего в том, что эта новая вера считает возможным и должным для счастья тысячи одного сделать несчастным и даже уничтожить, превратить в средство. Это и есть соблазн отвлеченного гуманизма, который так зло заботится о человеческом счастье. Только религиозный свет делает понятным ужас этой доброй веры. Каждый, каждый человек, всякая живая душа в мире, всякое поколение, прошлое, настоящее и будущее, первый и последний, сильный и слабый, всякий, всякий есть цель, а не средство, имеет
[149]
безусловное значение и предназначение, имеет равное право на жизнь и счастье со всеми остальными. За каждое человеческое существо мы ответственны перед общим Отцем и никто не может сказать: «Я не сторож брату моему» [72]. Нельзя быть жестоким относительно прошлого во имя счастья будущего. Мы не можем вернуться к той языческой жестокости, которая убивала стариков за бесполезностью. В старых чувствах, традициях, навыках не одно только зло, и право же иное старое лучше, чем новый нигилизм. Ни одно поколение, ни один человек не есть только средство, хотя бы и для счастья всего грядущего человечества. Различие в сумме счастья между различными классами и различными эпохами истории не так велико, как принято думать. В самом понятии счастья нет ничего объективного, оно сплошь субъективно: у самого «несчастного» есть свои радости, неведомые самому «счастливому», у самого «счастливого» есть свое горе, неведомое самому «несчастному», само страдание часто бывает лишь хитрым средством чувствовать себя лучше. Никакого роста счастья в истории человечества нет и быть не может и говорить можно лишь о переходе к более высокому качеству счастья. Да и не счастье мы должны осуществлять для кого‑то, в какое‑то будущее время, а правду, абсолютную правду. Не страдание нужно механически уничтожать в мире, а корень страдания — грех, зло. Счастье приложится.
Правда осуществляется не насилием, а рождением к новой жизни. Нужно причинять как можно меньше насилия и горя каждому живому существу в каждый данный момент бытия, осуществлять правду ежесекундно, а не создавать благополучие для будущего, во имя которого все дозволено. Этой религиозной истины не понимает ни религия государственности, жертвующая личностью во имя фикций, ни религия революционизма и социализма, одинаково положившая в основу свою жертву, а не любовь. Если только жестокостью, зверством, кровавыми жертвами можно уничтожить мир старый и создать мир новый, то пусть лучше мир погибнет. Тайна личности и соборного соединения личностей только в религиозном опыте открывается, но есть в мировой культуре пути, к ней ведущие.
[150]
IV
Социалистическая общественность вызывает к себе очень страстное отношение, так желанна она для огромной массы человечества. Но нет ничего неопределеннее этого будущего общества. Самый верующий социалист затруднится ответить на основные вопросы о грядущем соединении людей. Социалистическое общество мыслилось до сих пор социалистическими мыслителями исключительно экономически. Только с этой стороны вырисовывалась картина, как будто экономическим обществом исчерпывается соединение людей. Влюбились в обобществление орудий производства, в экономическом коллективизме увидели бога. Но что такое социализм с государственной и правовой точки зрения, каковы будут границы власти в новом обществе, каково взаимоотношение личности и общества? Государственно–правовая теория социализма до сих пор не выяснена и теория экономического материализма препятствует выяснению. Некоторые социалисты слабым голосом пытаются утверждать, что в будущем не будет государства, что насилия не будет, что все договоры будут свободно выполняться, но сами, кажется, плохо верят в этот наивный утопизм. Грядущее экономическое общество будет принудительным и насильственным союзом людей, будет государством и государством полновластным, неограниченным, обожествленным.