Страница 28 из 73
Отпавшее от Бога человечество может развиваться только с помощью государства, переходя через разные его ступени. Но те, которые сознали Смысл мировой жизни и ощутили в себе силы творить новую общественность, должны избрать свой путь, должны отстаивать начала Божеской правды в мире.
VI
Отвратителен путь политических страстей, политического властолюбия, политического озверения. Берегитесь будить зверя политики, не знающего Бога, страшно
16 В известном смысле верно, что каждый народ заслуживает то правительство, которое имеет
[118]
обоготворение и самодовление политики. Мы ждем освобождения от неограниченной власти политики над нами, все превращающей в средство, отрицающей самоценность всех благ культуры. Мы не хотим и не должны признать государственное устроение самым важным и значительным делом жизни, есть в мире вещи более священные. Блеск и шум царств, все внешнее строительство, вся эта суета, за которую получают власть и славу, не кажутся нам пленительными, есть в мире слаще вещи, соблазнительнее, могущественнее.
В тишине и кажущемся уединении совершаются великие мировые перевороты, определяется ход истории. Мудрецы и поэты, мыслители и художники, и те, что накопляют новый мистический опыт, и те, что открывают смысл вещей, все одинокие в жизни, как бы оторванные от того, что признается «жизнью», участвуют в осуществлении Смысла мировой истории не менее шумных политиков, творцов царств, обладателей власти и славы. Только «кесареву», земному устроению человечества, государственному строительству, полезному для жизни, поклоняются в наши дни, но позволительно предпочитать «Божье», не устроение мира вне Смысла его, а открытие Смысла и служение этому Смыслу хотя бы против пользы людской, против крепости земной. Если вечность не звук пустой, не призрак, нами создаваемый, то должно о ней заботиться более, чем о временности. И все творчество наше должно быть отдано не «кесареву», а «Божьему», т. е. сверх–мировому призванию людей. Наступят времена, когда «Божье», что было интимным и затаенным в нас, выйдет наружу и сразится на сцене мировой истории с «кесаревым», когда вечный смысл, открытый и пережитый в кажущемся уединении, одолеет злое могущество царств земных, когда «мудрецы и поэты» будут править миром, а не отвлеченные политики.
Славянофилы как бы хотели освободить народ от бремени политической власти, от государственного строительства и возложили эту государственную власть на царя, оставив народу Думу и высшее религиозное призвание, которое политические страсти мешают осуществить. Они справедливо хотели охранить народ от политического властолюбия, от исключительных забот об устроении земного царства, но впали в чудовищный дуа-
[119]
лизм. Злое начало власти и насильственной государственности, столь мешающее религиозному призванию, славянофилы персонифицировали и таким образом утверждали самую неограниченную власть, самую абсолютную, обоготворенную форму государственности, которая не осуществляла народных свобод и заграждала путь к высшему призванию народа.
Все сказанное нами имеет и чисто политическое, государственно–правовое выражение, это не есть политический нигилизм, не есть толстовство, хотя с культурным анархизмом подобная точка зрения имеет что‑то внешне общее.
В политике мы прежде всего отрицаем всякую суверенность государства, не только суверенность государственной власти, противоположной обществу и народу, но и народный суверенитет, который ведет к обоготворению человеческой воли, поставленной на место воли сверх–человеческой. С этой точки, зрения можно поддерживать и приветствовать всякое изъявление в политике абсолютных прав личности, всякое провозглашение свобод в их незыблемости. В конституциях можно приветствовать и поддерживать все, что устанавливает служебный характер власти, децентрализует власть и провозглашает абсолютные, незыблемые, неподдающиеся человеческому перерешению принципы, так, например, неотъемлемость некоторых прав. Мы поддерживаем и приветствуем в политике все, что воспитывает волю людскую в благоговейном уважении к некоторым абсолютным ценностям, что ограничивает людскую волю абсолютными идеями. Только та конституция хороша для нас (всякая конституция относительна и условна), которая ограничивает господство большинства над меньшинством, гарантирует право не только меньшинства, но и одного. Мы любим строй Англии за то, что он не так механичен, за то, что он покоится на обычае, записанном
[120]
в сердце народа. Мы ищем органических задатков общественности, жаждем органического роста и не верим ни в какие искусственные политические механизмы. Здоровое земское хозяйство и земское самоуправление, органическое усвоение принципа федерализма – все это в тысячу раз важнее высшей государственной политики, оппортунистической ли, или революционной. В земщине – органическая основа общественного порядка. Мы настаиваем не на политическом радикализме, всегда механическом, всегда поглощенном средствами, не целями, а на моральном религиозном радикализме в политике, т. е. требуем большого соответствуя между целями и средствами, этизации средств борьбы. Ложно и низко иезуитское ученье, принимаемое всеми почти политиками, что цель оправдывает средства, что во имя политических целей все дозволено, что закон добра не для политики существует. А это значит, что мы признаем не формальную политику, а только материальную, имеющую дело с целями и смыслом жизни, рассматривающую все по существу, по содержанию. Та совокупность средств, которая именуется политикой и концентрируется в государстве, не может вести самостоятельного, отвлеченного существования. Нужно дальше идти по пути изъявления в мире воли сверх–человеческой, укреплять и освящать эти стороны освободительного движения.
Словом, мы отвергаем формальную политику, которая занята лишь средствами жизни, во имя политики материальной, мистически–реальной, которая заговорит, наконец, оцелях жизни, свяжет себя со смыслом жизни.
Во имя личности, ее содержания и свободы должно отказаться от самодовольного обоготворения человеческой личности, от суверенного человековластия и отдаться Боговластию, навеки укрепляющему самую идею личности, абсолютно устанавливающему ценность ее свободного самоопределения, ее свободной совести, ее свободного слова. Только в Божественном, вселенском характере воли, правящей миром, можно искать гарантии, что значение личности будет безусловным, ни от чего временного не зависящим, что права ее будут неотъемлемы, что свобода ее будет поставлена выше пользы человеческой и случайных желаний человеческих. Участвовать в осуществлении власти чисто человече-
[121]
ской, себя обоготворяющей, на охрану правды земной претендующей, мы не можем, так как никогда не забудем о личности, никакой общественный строй не признаем предельно праведным и не захотим, не сможем поддерживать его насилием. Это не есть отказ принять на себя ответственность за судьбу человеческого общества, отказ организовать общественность и гармонизировать земную жизнь, это только переход на иной путь, не самодовлеюще–государственный и отвлеченно–политический, не насильнический, не человековластный.
Претензии всякого фактического государства быть верховным хранителем справедливости, восстанавливать закон добра путем карательного права – наглы и бессовестны. Государство обыкновенно карает тех, которые ему вредны и неудобны, которые посягают на застывшие формы закона. Не всякое государство есть начало объективное. Оно заменяет кровавую месть, из хаоса рожденную, местью холодной и безличной, убийством сознательным. И убийство законное во много раз хуже убийства беззаконного, так как законно убивающий не отвечает за свое преступление, так как холодно убивает и убивает беззащитных. Не только позорная смертная казнь, но и вся почти карательная система государства все еще есть холодная, безличная, сознательная жестокость и убийство. Право всякого данного государства наказывать есть право силы, а не сила права, право это царит во имя утилитарных целей, хотя и прикрывается нередко целями высшими. Преобладающая государственная теория карательного права есть теория устрашения и она более всего соответствует страшной практике государства. Тут обнажается все, что есть злого в государстве. Вечный позор тем мыслителям, которые защищали теорию устрашения и прислуживались государственной силе. Метафизическая теория возмездия немногим лучше, хотя имеет такого гениального защитника, как Кант.