Страница 11 из 13
Так дорого то, что дает Христос Господь верующим!
Предадим же себя всецело воле Божией, чистосердечною молитвою умолим Христа, дабы быть с Ним, на Его пути и по этому пути войти в горний Иерусалим. Аминь. Оптина пустынь
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ ЖИЗНИ I Из письма некоего лица
Недавно получил я известие о смерти Оптинского духовника иеромонаха Никона. Я с ним познакомился по пути в Соловки. В Бутырской тюрьме соединили нас в одну партию. Он был летами, пожалуй, моложе меня и на вид сохранившимся человеком. С ним тогда был другой монах также Оптиной пустыни, как я потом узнал, некто Михаил Таубе, сравнительно молодой человек, интеллигент, с высшим светским образованием.
Они оба были очень хорошего монашеского настроения. Это были люди, так сказать, Оптинской духовной культуры, и я был очень рад такой встрече на том тяжелом пути. Они, эти два инока православных, были первые духовные лица, которых я увидел в своей партии арестантов, направляемых в Соловки. С Бутырской тюрьмы мы были вместе всю дорогу до Кеми и в Кемпункте я был, пожалуй, месяца два вместе с ними, даже в одном бараке.
И вот теперь, когда дошла до меня весть о кончине о. Никона, живо вспомнилось мне все: и жизнь наша тогдашняя, и светлая личность почившего… И теперь мне хочется поделиться с Вами как своими воспоминаниями, так и теми сведениями, которые я получил о последних днях жизни почившего о. Никона.
О. Никон… Михаил… – как сейчас их вижу. Михаил был на вид высокий худой молодой интеллигентный человек, брюнет, в монашеском одеянии. А о. Никон немного постарше, на вид здоровый человек, не худощавый, волосы, борода русые, роста среднего, лицо открытое приятное, он тоже был в монашеском одеянии. Всегда разумные, выдержанные, всегда светлые духом, они были истинные иноки православные, и мне так отрадно было их видеть, слышать.
Мы вместе были, как я уже упоминал, начиная с Бутырок и дальше. Арестантские вагоны-клетки, Ленинградская тюрьма, опять на сотни верст пути вагон-клетка и, наконец, Кемьперпункт. Бараки, теснота, клопы, ругательства, работы и все, все, что вместилось в нашу жизнь тех дней, все мы пережили вместе, пока не расстались.
А расстались так: однажды вызвали сначала Михаила и направили с собранной партией в одну из командировок, куда-то в лес, на побережье Белого моря. Потом через месяц или два вызвали меня к отправке на Соловецкий остров. Когда я уходил с своей партией арестантов на пароход, о. Никон оставался в Кемьперпункте, по-прежнему сторожем около каких-то сараев и каких-то бочек.
Всегда с книжкой в руках, всегда спокойный и тихий, молчаливый, уравновешенный. Оттуда, где он дежурил, видно было море.
Это море мне хорошо запомнилось. Особенно любил я его в безлунные белые ночи, когда только гаги кричали вдали на море, уже почти свободном ото льда, да нежный свет белых ночей что-то говорил душе... Вероятно, и о. Никон все это видел, переживал и заметил, и унес потом в своей светлой душе...
Мне так и не пришлось с ним поговорить так, как того хотела душа моя, и только отчасти мы обменивались своими мыслями по тому или иному вопросу. И его рассудительность, уравновешенность и какая-то особая духовная культура, Оптинская, вероятно, сказывались и в жизни его, и в поведении его, в словах и в самом молчании. Я его ценил, как и его друга Михаила, рад был, что увидел их.
И теперь благодарю Бога за эту жизненную встречу.
Недавно получил письмо с описанием о кончине земной жизни о. Никона. Вот это письмо полностью в копии:
“Достоуважаемый Ив. Як.
Я не знаком с Вами лично и пишу Вам по поручению о. Н. В письме к нему Вы выразили желание знать о последних днях жизни, смерти и погребении Оптиной пустыни иеромонаха о. Никона. С любовью иду навстречу вашему желанию и сообщаю о почившем о. Никоне то, что знаю.
О. Никон и Мих. Мих. Таубе (в монашестве о. Агапит) в конце концов опять сошлись и были вместе направлены из Коми в Архангельск. Перед отправлением были подвергнуты медицинскому осмотру, и доктор нашел здоровье о. Никона пошатнувшимся. Он советовал ему серьезно заняться собою и по прибытии в Архангельск просить о назначении на медицинскую комиссию. "Вас, – говорит доктор о.
Никону, – по состоянию Вашего здоровья могут послать не на север, а в другое место, более подходящее в климатическом отношении". О. Никон, привыкший отсекать свою волю "от дней юности" (Пс. 87, 16), спросил совета на этот счет у о. Агапита, который не посоветовал ему предпринять что-либо в этом направлении. И о. Никон послушался этого совета, сказав: "Воля Божия да совершится".
По прибытии в июне-июле 1931 г. в Архангельск о. Никон и о. Агапит некоторое время жили вместе, и о. Агапит утешался сим. Но недолго им пришлось жить вместе. Вскоре о. Никона отправили в Пинегу и о. Агапит остался один вблизи Архангельска. По прибытии в Пинегу о. Никон был определен для пребывания в деревню, недалеко от города, а затем вскоре был переведен в деревню Воспола, где имел пребывание в доме старой женщины, которая издевалась над ним, как жестокий господин над своим невольником.
25 декабря 1931 года он ходил в городскую церковь (холодную) и там простудился. К тому же у него были больные ноги (расширение вен). Ему нужен был отдых и покой, но жестокая хозяйка не давала ему этого и не хотела верить, что её высокий квартирант болен.
О. Никон работал до изнеможения: возил воду, пилил, колол и носил дрова, ставил самовар, и все это при болезни ног и при всегда повышенной температуре. Наконец, хозяйка изволила убедиться, что о. Никон действительно болен и к труду неспособен, и, вместо того, чтобы оказать ему человеколюбие, начала выгонять из дома, говоря: "Иди куда хочешь, ты мне не нужен.
Ко мне на квартиру просятся здоровые люди, которые будут мне работать, а ты болен, еще помрешь, что я тогда буду с тобой делать?" Положение было безвыходное, и о. Никон по совету Оптинского монаха, живущего в тех краях, переехал, уже совершенно больной, в другую деревню, в шести верстах от Пенеги, и поместился в квартире иеродиакона Оптинского Скита о. Петра.
Это было в Вербную субботу, 22 марта сего года.
Еще в деревне Воспола, кажется, врач осматривал больного и нашел у него туберкулез легких, далеко зашедший, о чем и сказал больному. Время шло, лекарств и медицинского надзора не было, аппетит отсутствовал, болящий только по замечаемой слабости и по повышенной температуре судил, что болезнь прогрессирует.
3 июня ст./ст. к о. Никону приехала одна из духовных дочерей и застала его уже лежащим в постели. В среду, 11 июня, днем, ему было так плохо, что думали, не доживет до утра, посему поспешили причастить, после чего ему стало лучше. Болящего очень беспокоил пролежень, и еще он страдал от того, что легкие сократились и ему нечем было дышать. В трудную минуту он метался, не находя себе места, то ляжет, то встанет.
"Нечем, – говорит, – дышать, дайте воздуху, дайте хоть чуточку". Когда становилось легче, он тихо молился: "Господи, помоги! Господи, помилуй!" При повышенной температуре иногда бредил, причем часто вспоминал Оптинского старца о. Макария: "Смотрите, – говорил, – вот пришел ко мне старец о. Макарий и сел, а Вы не видите".
В субботу, 14 июня, был приглашен доктор, который, выслушав внимательно болящего, во утешение его сказал:
– Никакой скоротечной чахотки нет, слабость – явление временное, все пройдет.
А окружающим прямо сказал:
– У батюшки цветущий туберкулез (то есть в полном расцвете, в полном разгаре), и все уже кончено. Живет он только потому, что у него сердце здоровое.
Слова доктора, сказанные о. Никону, по-видимому, успокоили и утешили его, так как он после этого начал даже думать и просить о подаче заявления о переводе его в место, более благоприятное в климатическом отношении. Несмотря на слабость, о. Никон, когда чувствовал себя несколько лучше, собственноручно писал краткие записки духовным детям: некоторым писал в несколько слов на их письма, некоторым диктовал записки и собственноручно подписывал их.
20 или 21 июня у батюшки прошла кровь через желудок. После он совершенно ослабел, но 21 июня еще продиктовал несколько записок и ослабевшей рукой подписал. 25 июня в двенадцать часов дня о. Никона причастил некий архимандрит, родной брат одной из духовных дочерей его, и сейчас же прочел отходную. В два часа дня о. Никон пил чай и в семь часов вечера тоже немного выпил.