Страница 19 из 44
– Это ведь и у нас!.. Что же в других-то монастырях?! Вот, Бог благословит, читайте. Это – золотая книга!
5 ноября 1908 г.
<…> За обедом Батюшка говорил:
– Состояние до получения внутренней молитвы описано мною в стихотворении. Это состояние хаотическое, ужасно тяжелое. Игра на скрипке, если кто умеет играть, очень приятна, но при учении игре на скрипке – убийственные звуки. Так и это состояние есть как бы настройка инструмента, начальные гаммы. Инструмент есть, рояль раскрыт, готов, перед нами ряд белых клавиш… – Игрока нет. Кто же этот игрок? Бог.
Нам должно подвизаться, а Господь по обещанию Своему: "Приидем к нему и обитель у него сотворим" (см. Ин. 14, 23), – придет к нам, и наш инструмент заиграет.
Про эту музыку часто говорится в псалмах: "Крепость моя и пение мое Господь..." (Пс. 117, 14). "Пою и воспою Господеви..." (Пс. 26, 6). "Пою Богу моему дондеже есмь..." (Пс. 103, 33). То пение – пение неизглаголанное, чтобы его получить, и идут в монастырь и получают, но один через пять лет, другой через десять, третий через пятнадцать, а четвертый через сорок лет.
Бог даст, и вы получите, по крайней мере, вы на дороге к нему.
Вам на военную службу надо – ничего. Пойдете, отслужите, еще больше узнаете, какая на этом чудище-звере шкура. Иногда она переливается разными цветами: и голубыми, и розовыми и другими. И люди бегут на нее, а зверь, то есть мир, раскрывает свою пасть да и пожирает их. А вы не обманывайтесь этими переливами, зная, что это только шкура... И опять воротитесь сюда...
Я теперь уже не имею возможности выходить и ходить по Скиту ночью... Вот смотрите, какая задумчивая аскетическая красота – этот наш храм (старый). Здесь все хорошо, не наглядишься... Приходит мне на мысль бросить все и уйти, но боюсь. "Зачем ушел с часов", – скажет Господь. Надо терпеть. Быть может, те души, которым Господь определил спастись через меня, не спасутся, если я уйду...
Господь может брать во орудие и грешного человека, на все Его воля... Боюсь уйти самочинно...
Этот разговор начался с вопроса батюшки: "Сколько у нас в Москве дома роялей?" Тут мне припомнился мой товарищ по гимназии. Он был человек не высокой нравственности: неприличные разговоры, анекдоты, карточки, плохие умственные способности, весь его вид наружный, отношение видимое к религии, его ближайшие сотоварищи, отзывы о нем моих товарищей – все это подтверждало плохое мнение об его нравственности. Однажды он принес скрипку в класс.
Надо заметить: он прекрасно играл на скрипке, он был по природе музыкант. Итак, однажды за отсутствием преподавателя вышло у нас свободное время, и этот товарищ мой по просьбе всего класса стал играть. Он играл наизусть, без нот. Лишь только раздались звуки, он весь переменился, в нем не стало заметно обыкновенной легкомысленности, смешливости, он стал серьезен. Это заметили многие.
Вот это я и рассказал Батюшке, а отсюда и пошел весь наш разговор.
– Видите, – сказал Батюшка, – видите, как может отрешать от земли музыка. Что чувствовал внутренне ваш товарищ, если он даже внешне изменился? Этих его чувств никто не может понять, если сам их не испытает, а если так отрешает от земли музыка, то тем более молитва.
<…>
8 ноября 1908 г.
Сейчас за обедней Батюшка опять сказал краткое слово, напоминая нам о смысле и значении нашего иноческого призвания.
– Св. Иоанн Лествичник говорит: "Ангелы – свет монахам, монахи – свет миру". Вспомните, что мы должны быть светом миру, что наше грядущее назначение быть царями и священниками. Вспомните, как милостив Господь, призвавший нас в эту святую обитель. Сами посудите, какие дела мы творили, как жили до призвания нашего сюда, в эту святую обитель…
Батюшка мне говорил, что его прошлое слово, сказанное за обедней, некоторым не понравилось.
Я помню, прочел у Игнатия (Брянчанинова) слова преп. Исаака Сирского: "Что есть чистота? Чистота есть сердце, исполненное милости о всяком создании. А что есть милостивое сердце? Это – горение сердца о всякой твари, о человеках, о птицах, о животных, о бесах, словом, о всяком создании". Я невольно остановился на слове "о бесах" и спросил об этом Батюшку:
– Как можно чувствовать милость к бесам, когда они ищут нашей погибели, когда говорится в псалмах: "Совершенною ненавистью возненавидех" (Пс. 138, 22)?!
– Заметьте, это не сам еп. Игнатий говорит, – отвечал Батюшка, – а он приводит только слова Исаака Сирского. Это единственный святой, который молился о бесах. Но как молился? Можно молиться, чтобы Господь уменьшил их муку, ослабил ее по неизреченной Своей милости (Батюшка говорил, как еще можно молиться, но я позабыл). Затем, того, что можно этому великому святому, нельзя нам.
Все птицы высоко летают, но выше всех орел. Подобно орлу, и св. Исаак парит между святыми. Нам молиться за бесов опасно. Знал я одну начальницу общины. Она молилась за бесов. Я предостерегал ее. Она не послушалась и продолжала. Вскоре бесы стали являться ей и благодарить за молитвы о них. Последствием всего этого было то, что она пала с одной сестрой своей обители однополым грехом, а затем стала с этой же сестрой, которая была крещеная еврейка, заниматься спиритизмом. Конечно, обе они ушли из общины. Смотрите, как плохо они кончили...
9 ноября 1908 г.
<…> У старца Александра Гефсиманского спросили: "Можно ли держать у себя в келии святую воду, просфору или что-либо подобное?" Он отвечал отрицательно. Прочтя это, я спросил у Батюшки:
– Как относиться к сему, ибо у меня имеются подобные предметы?
– Ничего, Бог благословит. Можно иметь, наши старцы благословляли. У старца Александра хотя и говорится, что нельзя, но это частное мнение. Может быть, он пролил когда-либо святую воду и во избежание сего на будущее время и решил не иметь ничего подобного. А наши старцы благословляли, ведь это делается с благою целью, – сказал Батюшка.
Сейчас прочел у еп. Игнатия (Брянчанинова) о кончине мира. Когда я читаю его сочинения, я удивляюсь его прямо ангельскому уму, его дивно-глубокому разумению Священного Писания. Я как-то особенно располагаюсь к его сочинениям, они как-то особенно располагают к себе мое сердце, мое разумение, просвещая его истинно Евангельским светом. "Душа по природе христианка", она чувствует истину.
Те места Священного Писания, которые мною или вовсе не понимались, или понимались превратно, о смысле и отношении которых к жизни я имел весьма туманное представление, становятся для меня очень понятными и ясными. Конечно, не все, ибо некоторые требуют опытного понятия и духовного разума, которого у меня нет. Кроме того, я опять-таки не могу понять смысл какого-либо текста всецело. Ибо св.
Петр Дамаскин говорит, что смысл Священного Писания открывается разным людям в различной степени, притом одному открывается в данном тексте одно, другому – другое, третьему – третье. Но всю глубину и весь смысл Священного Писания знает всецело только един Бог, Который и открывает его Своим избранникам по мере надобности. Этим самым, между прочим, св.
Петр и объясняет кажущиеся разногласия в писаниях св. отцов, ибо они, действительно, только "кажущиеся", так как все св. отцы стремились к одной цели и достигали ее. Значит, я могу понимать настолько, насколько это мне нужно, но, надеюсь, понимаю правильно. Не читающие подобных книг остаются часто в полном неведении духовных предметов и явлений, и какое горестное это неведение!
И это неведение, можно сказать, царствует в миру. Может быть и есть исключения, но обыкновенно это неведение, как некий страшный яд, разлито всюду.
Я родился, рос, воспитывался в хорошей, благочестивой, верующей семье, но не имел ни малейшего понятия о духовной литературе, даже о ее существовании. Когда мы впервые уже собрались ехать в Оптину, к нам на квартиру зашел о. Гавриил. В разговоре за чаем он сказал, что первым долгом нам дадут прочесть Авву Дорофея. "Авву Дорофея?" – подумал я, слыша первый раз это имя, и мне представилось, что это какая-нибудь такая дрянь, что ее только и можно в печку бросить.
И как не горестно, таковы были мои понятия.
Все мои познания, приобретения, вся формировка в нечто определенное моих убеждений и понятий произошла здесь, в Скиту. Здесь, в Скиту, я приобрел более чем за всю мою жизнь в миру, более чем в гимназии и университете. Не ошибусь, пожалуй, если скажу, что там я почти ничего не получил, хотя в миру от рождения прожил девятнадцать лет, а в Скиту не живу еще и года.
Великая, поистине великая милость Божия, что Господь привел меня сюда, в Скит! Чем я лучше моих, например, родных? Они живут в миру и едва ли не заблуждаются, а я, недостойный, питаюсь обильно духовной трапезой. Мне много дано, но много и взыщется. Поэтому я должен помнить, зачем я здесь живу, я должен помнить, что не я делаю кому-либо одолжение, снисхождение, живя здесь, а мне делает Господь великое снисхождение, что дозволяет находиться в Скиту!