Няня из Москвы

"Вот, няня, погоди, скоро всему перемен будет, поновому все будет, Костик тогда над всеми больницами будет и всем тогда хорошо бу-дет и тебе богадельню выстроим, для всех старушек, и всем хорошее занятие будет, и жалованье большое будет, трудящим всем. Хлопочем все, так хлопочем партию делаем, для всего народа чтобы".

Вот и схлопотали, в Америку попала. Да что, про себя и не говорю, а не поймешь ничего.

Ну, уедет он в заседание, и она в свое взаседание, хлопотать. А то, под конец уж это, капли стала веселые в бок впускать. Впускала, барыня, своими глазами видала, как и испортила себя каплями. Завеселеет, забегает, а там пуще еще расстроится, плакать ко мне придет:

"Ах, няничка и что я за несчастная и красивая я, и молода я, а Костик меня обманывает, чую!.."

А они ведь хорошенькие были, красавица из красавиц, все-то на них заглядывались. Ну, может, и не первая красавица, вы-то как говорите а уж такая была красотка! Это вы правду, барыня, росточку небольшого и на цыганочку маленько похожа так это с каплев у ней личико желтеть стало, а то прямо ягодка была, как куколка какая. Барин дышали над ней прямо, так любили. Он рослый был, рука, чисто тарелка посадит на ладонь и носит по зале, как птичку какую, "ах, галочка моя ах, бабочка моя!.." всякие приберет слова. Скажу ей Богу молиться надо, мысли и разойдутся. А и вправду. Где душе-то спокой найти, о себе да о себе все, бо-знать чего и думается. Уедет барин, она все ящики у него обшарит, нет ничего, все концы умел схоронить. А то прибегла ко мне, веселая, "любит меня Костик, одну меня!" Письмо нашла, а на письме барин чего-то прописал, барыню какую-то обругал. А от такой раскрасавицы письмо было!.. Маленько и отошла. А скажешь ей про Бога, она так и закинется:

"Что ты, старая, заладила Богу-Богу!.."

И Катичка вот, бывало. Это уж ее Анна Ивановна наставила, молиться она стала, в Крыму уж. Да что, и в Америке жили попрекала:

"И все-то не по тебе, ворчишь! Старый дух в тебе. Сколько было, все другие стали, все кверх ногами стало с чего ты одна такая, никак не меняешься, как тумба? Старый дух!.."

А что вот и по-старому говорю, и куча я муравьиная, и платье на мне все то же, и платок ковровый с собой взяла, и тальма на мне с висюльками, старое ей все поминается. Скажешь ей а чего мне новой-то быть, не бельишко, не выстираешь, а какой мне Бог вида дал, такой и ношу, не оборотень какой, не скидаюсь губы мне красить, что ли! Это нечистый образины всякие принимает, норовит все наоборот вывернуть. Ну, это как расстроится. А то лучше меня и нет.

Про барыню-то я страшно бывало слушать.

"Бог-Бог что ж он мне не поможет, твой Бог!" чумовая будто.

Так вся и исказится. Ну, известно, астеричная. И барин все, как вот вы сказали, астеричная ты! А то косы распустит, а волосы у ней чуть не до пят были, обкрутится ими, шею замотает и кричит незнамо чего: "Ах, разведусь! Ах, задавлюсь себя и его убью!.." А без него и часу не могла, так мог приворожить. Да вы их, барыня, сами знали, как обойтись умел. Борода одна чего стоит, шелковая, кудрявая, за плечо, бывало, закинуть мог. А как все по-новому стало, они и бороду обстригли не узнать, болезнь уж ихняя началась. Бывало, в бороду духи льют, а потом вымоют, в полотенце закрутят, она и вьется. И голос приятный, и манеры такие благородные, все-то в зеркало красовались, хохолок взбивали. Барыня ему "ах, какет какой!" Все барыни от них без ума были, барыня сама сказывала, и ей это словно приятно было. А чистоту любил!.. Принесет прачка трахмальные рубашки, все-то переглядит, перещупает, все им трахмалу мало, грудь все чтобы гремела, горбом стояла. Прачка, бывало, плачет: назад и назад, перетрахмаливать. Белья полны комоды, да все тонкое самое, голанское а галстуки эти так и шваркали, чуть помяты. И помочи, и носки, и платки носовые, все шелковое, цветное и подштанники, извините, разноцветные, шелковые, и эти подушечки везде, для аромату, саше. Что говорить, любили покрасоваться.

Вы-то, барыня, сурьезная при семейной жизни, Глафира Алексеевна за пример вас все ставила, а и вас даже приревнует. Да опасалась, ну-ка он с вами завлекется. Милионерки были, всем соблазнить могли. А брилиянтам завиствовала!.. И у ней чего показать было, от ихних графов еще осталось, а не сравнять, как можно горелито на вас, чисто вот как жар-птица. То вот как расхваливает вас, до бегов это еще, а то давай честить, уж простите. Да что говорила разное, как придется. Дело прошлое, уж не обижайтесь на покойницу а всякими, бывало, словами: мне уж и говорить стеснительное. Ну, уж если угодно, правду скажу, не скрою И хитрая-то она, и фабрикантша фальшивая, да-а и месалиная она И сама не знаю, какая такая мисалиная а все, бывало, так мисалиная И ноги лаптем, и кукла золотая уж извините, от слова не станется, а всердцах мало ли что с языка соскочит!.. й чего она к нам повадилась, и чего Катюньчика игрушками завалила и деньги дерут с народа, и как посмела запонки Костику подарить такие А вы куклу Катичке заграничную привезли, с нее ростом, и полон короб приданого куклина, не видано никогда, так все и издивились. А запонки она их всердцах в этот в клазет спустила! В кла-зет, барыня, сама барину повинилась. Только вы в заграницу, она их и спустила. Барин ее кали-ил:

"Что ты наделала, безумная! боле пяти тыщ запонки, такие брилиянты!.."

Цену они уж знали. Не помните А я упомнила, денежки-то какие! А, может, и от другой какой, спутала. Так серчал!..

"Это мне память дорогая, я Медынке с Ордынки жизнь спас!.."

За заставу покатил, куда трубы подают. Да где там найти, со всей Москвы сплывает. Копались тамошние золотари, барин им посулил, не нашли. Очень вас, барыня, почитал. И партрет ваш на столике держал. Барыня схватит и в нос ему:

"На, повесь в угол, молись на свою святую!"

А он ей смехом:

"Постой, лампадку вот дай куплю. Да глупая ты да одну ведь тебя ценю, как золотой алмаз!"

Она и кинется к нему на шею, и за шимпанским сейчас пошлют. И меня угостят. Да я его не любила, по мне нет лучше ланинской водицы черносмородиновой.

VII

Правду надо сказать, с горя и она себе утешения искала. В церкву-то не ходила, о душе и не думала ну, соблаз ей душеньку и смутил. И уберечь себя трудно, в их положении, много народу увивалось. Еда сладкая, никакой заботы, музыки да теятры, и обхождение такое, вольное, телу и неспокойно, на всякую хочу и потянет.

Картинку с нее красильщик один писал, чуть не голую расписал. Волоса распущены, одно плечо вовсе голое, грудь видать, на подушках валяется с папироской, и цветы на ней навалены, и фрукты всякие, и кругом ее все бутылки, будто арапскую царицу написал, за деньги показывать хотел. А ее вся Москва знала, барин и осерчал. И вправду, будто распутную женщину намазал: и глаза распутные ей навел, и ноги так непристойно, до неприличности. Он картинку-то у того и отнял, себе в кабинет повесил. И ту даже занавесил, а то и поглядит. С того все и началось, пожалуй. Стала она такая вольная, на себя непохожа, словно уж не своя, испортил ее красильщик. В щелку гляжу, бывало, мазал ее когда и за руки-то хватал, и за ноги перекидывал, и всю, как есть, перетрогал он ее,, от стыда помаленьку и отучил. А она хи-хи-хи чисто ее щекочут. Вольные платья стала нашивать, стыд и страм. По портнихам, по модисткам вырядится страмно на люди показаться, барину и покажется. Он так и ахнет!..

"Гли!.. да ты не ты!.."

Будто приворожит его. А который ее мазал-то, урод косоглазый, на козла похож возьми да и влюбись в нее. Проходу ей не давал. А у него вредный глаз был, он ее и заколдовал, глазом-то. Смеетесь, барыня а сущую правду говорю. Сидит и глядит, колдует. Так помаленьку и заколдовал. Она уж как учувствовала, станет его просить, руками укрывается:

"Не развлекайте меня, не выношу вашего глазу!.." и хохочет.

А он пуще уставится. А барин на прахтику уехал, в Богородск. Вот тот приезжает, глаз на нее уставил, и говорит, чисто ее хозяин:

"Вы беспременно поедете со мной кататься, картинки мои глядеть!"

Вмиг собралась покатила. Вернулась на рассвете, и вином от нее, слышу сама не своя, уж он ее испортил. Два дни из спальной не выходила. А тот телефоном донимает! Она трубку об стол и расколола. Тут его колдовство и кончилось. Долго она болела, после того-то. Ну, что тут, барыня, антиресного? Ну, и еще было. Как сорвалась с закону, греху как приложилась, и не удержишься, Бога-то когда нет. Был еще один, словно студентов учил ни разу его я не видала. Скажешь ей стороной, а она сердится не смей грязного думать, тут только приятельская дружба. А я к тому, что нехорошо перед барином, стыдно в глаза смотреть за письмами, бывало, меня гоняла, в секрет, на почту. А у меня глазто свой, не дареный белье шикарное стала покупать, тонкое-то-растонкое, прачке отдавать страшно, я уж сама стирала. Ну, все и видно что я, слепая, что ли! Исхитрялась передо мной, а совесть-то не заткнешь, из глаз глядится.