Няня из Москвы

Такая незадача. А тут письмецо от Катички, прочитали. Идола того пистолетом прогнала, пишет, очень наглый, и даже ей трюму разбил трубкой, очень горяч. Она его и выгнала пистолетом. А про Васеньку хоть бы слово. А тут и от Васеньки открыточку получила, с "Христос Воскресе", в Париж скоро обещается, с дилехтором. Не знала и не знала, что уж будет. Ну, поговела, встретила Светлый День, а Праздника нет и нет. Истревожилась, заслабела. Три раза мы ездили к монашкам, все лечится. Просили монашку письмецо прислать, приедет когда, и на марку оставила. Пасха у нас девятнадцатого числа была, по-ихнему считать, а я как раз на Вознесенье Господне открыточку получила, французскую у меня руки затряслись. Прочитали знающие, приехала католичка. Только я от обедни, не ела, не пила поехала. Повез меня Николай Петрович. Как я доехала, не помню. Вылезла из автомобиля, ноги отказываются, чуть иду. Николай Петрович мне: "на вас лица нет, Дарья Степановна, что с вами?" Дыхнуть не могу, сердце вот подкатилось. Как я пойду не дойду до нее, пожалуй? Позвонился он, слышу стучит монашка по камушкам. Смотрит на меня ~ признала. Сказала шоферу спрошу сестру Бетрису, примет ли она. А у ней была записочка моя, кто такая сестрицу спрашивает. Посадил меня Николай Петрович на лавочку у ворот, а у меня губы дергаются-дрожат, плакать я принялась. Он мне что с вами, что с вами? а я выговорить не могу.

А он знал, что я сюда езжу: сказала ему монашка тут католичка, наша русская, проведать мне наказали. Он еще сказал: "от веры отказалась! это все алистократы мудруют она не из алистрократов?" сразу угадал. А тут та пришла позвала меня. Насилу я поднялась. Они меня оба подымали. А у них сук рубили над воротами, чуть меня не убило, упал сук монашка на рабочего закричала. Думаю не к добру, сук упал, за платок меня зацепил. Прямая дорога, плиты все, через сад, к большому дому много там домов, старинные, серые. Ле-стницы! Буду я помнить лестницы эти ихние, ступеньки каменные пудовики в ногах. Меня уж монашка под руку подымала. И все-то лестницы, темные, старинные холодок, а с меня пот льет. Вверх, а там вниз, а там через другой сад, напута-но и опять лестница, по колидорам шли, посадила она меня дух перевесть а навстречу монашки, тишь такая, только одеяния шуршат. А в колидоре канареечки пели. Повела опять, наверх будто меня замотать хотят. А я все Богородицу читала. Дверь высокая, черная, старинная крест на ней белый-костяной, врезано так. Постучалась она, тихо слышу антре!

Открыла она дверь дерева я увидала, сад окна огромадные, раскрыты, и кусты там, на солнышке, жасмин, пожалуй, белые все цветочки. И воздух легкой такой, духовный, дорогими цветами пахнет. Осталась я одна, ушла монашка моя. Комната большая, высокая, синяя вся чисто-та!.. полы паркетные, коврики белая постелька, ангельская, а над ней большой черный крест, в терновом венце Спаситель, налепленый, и ланпадочка теплится и столик, кружевцами накрыт, у изголовья убрано хорошо так, и статуички на нем, святые и картинки все по стене ихние, святые-мученицы. И еще столик у окна, раскрышной, а у столика на креслах она, книжку святую держит, вся белая, будто в сарафане полотняном, голова платочком белым повязана же-олтая-желтая лицом, личико длинное, востренькое волос не видать, а болондиночка словно, годов за тридцать. Уж потом разобрала я: маленькая-горбатенькая, и похрамывает. А собой миловидная, ничего, тонкая-то-растонкая, сушеная прямо ручка иссохла, восковая, глядеть страшно, и губы серые, поблеклые. Сразу мне бросилось, минутки не прошло она на меня глядит! Глаза черные, вострые, так в меня и впились. Я ей с порожка ни-зко так поклонилась, на пол чуть не упала, ноги не слушают. Посмотрела на меня

"Что вам угодно?" по-нашему меня спросила, голос осиплый, слабый.

А я просто одета, как мы все ходим, русские настоящие, а праздник был, Вознесение Господне, на мне серенькое платье было, шерстяное, московское, и легкая у меня накидочка, черная, шелковая не со стекляруском, барыня, а другая, попарадней. Ну что, мол, вам угодно. А я слова не выговорю, только "барышня милая барышня" больше не подберу, и слезы у меня. Поняла она плохо мне, подошла ко мне, за локоток взяла-поддержала

"Вы такая слабая садитесь, говорит, вот тут".

На стульчик мне показала, у дверей. Ничего, ласково так глядит, ждет, чего скажу. Усадила меня, а сама на свое место села, четки стала перебирать длинные у ней такие, чуть не до полу. Сидит и считает-перебирает.

"Я, говорю, Дарья Степановна, Синицына, из Москвы к вашей милости"

Она молчит, ждет. А я не могу дальше-то, подкатило.

"Ну, госпожа Синицына, чего же вы от меня желаете? спрашивает меня. Может, вы нуждаетесь?"

Сдавило мне, у глотки, головой покачала, сама плачу.

"Простите, барышня ваше сиятельство говорю, ослабла я, дух не переведу. По делу к вашей милости"

Пошла она к камину, водицы налить. А на камине крестики на горочках стоят, и статуички, и большое сердце висит, матерчатое, тугое, будто огонь красный из него, шелками сделано по камину, очень искусственно. Налила водички, дала выпить, а вода словно мяткой пахнет. Поперхнулась я, забил меня кашель. А она глядит ждет. А я все кашляю, сердце вот выскочит, дыхнуть не могу, в глазах мушки. Пошла она на свое место. И слышу, в тумане будто

"Да вы кто такая, по какому делу?" чисто так говорит, маленько только с запиночкой.

"А я няня из Москвы" говорю. Она будто удивилась:

"Чья няня, какая няня?., от наших родных вы?"

А я заладила, слов не подберу:

"Няня из Москвы я ваше сиятельство"

"Так я и думала, говорит, что вы няня. У нас такая же няня была, очень похожа, только она давно померла".

Ласково так сказала, прояснилась вспомнила, может, как она тоже русская была, а теперь католичка стала.

"Вам, пожалуй, говорит, много лет и больны вы, милая няня".

Даже я подивилась, как она меня пожалела. И все Богородице молюсь, Страстной: умягчи сердце, утоли страх.

"Как же, барышня, ваше сиятельство говорю, семьдесят пятый мне, и сердце у меня неправильное, боюсь всего"

Ни с чего ей боюсь-то. А она вострепенулась так

"Да чего же вам бояться, тут ворогов нет тут у нас добрые люди живут, успокойтесь, милая няня" ласково так, заплакала я с ласки.

"Знаю, говорю, добрые тут люди, святой жизни к ним и пришла, Господь меня наставил к вам, милая барышня не к кому мне больше"

Хорошо так сказала, Господь навел. А самое страшное и подходит. А сказать не умею, как поскладней бы, ее бы не обидеть, в гнев не ввести.

"Видите, говорит, сами знаете, какие люди тут чисто с малым ребенком. Ну, что я для вас могу сделать, чего вам нужно? или у вас поручение какое, послали вас ко мне?"

"Ни одна душа, говорю, меня не посылала ни одна душа не знает, зачем и до вас дошла, я два месяца вас ждала, с тем и из Америки приехала" складно так ей сказала. Так она удивилась!

"Как, вы из Америки?! нарочно, ко мне?!. Вы же сказали няня из Москвы, а говорите теперь из Америки приехали??."

А я и говорю, язык развязался

"Это меня судьба носит, и я везде была места такого нет, где бы я не была. Я, говорю, и в Эн-дии была, судьба моя такая, бродяжная-горевая беспричальная а сама я ту-льская, Тульской губерни, Крапивенского уезду коли слыхали. Река Упа у нас там, с той реки я и буду".

"Как же, говорит, мы соседи с вами, именье наше было место одно сказала погодите, барыня, вспомню? Соседи мы, Орловской губерни, Волховского уезду, и у нас река Ока сказала-улыбнулась. Ока у нас"

"Как не знать, говорю, большая река, а у нас махонькая, Упа. Я про ваше место очень хорошо слыхала".

А не могу сразу-то сказать. А она ждет.

"Ну, вы меня ждали. Что же вам нужно?"

"Милости вашей, ваше сиятельство правды божией нужно, душевной милости. Ослобоните мою душу, милая барышня!.." сказала, из себя вырвала.

"Ми-лости.?! так это, на меня, удивилась словно. Я не понимаю, что вы говорите, какой милости?"

"Душевной, говорю, вся истомилась-истерзалась, не сплю, не ем, на свет бы не глядела с вашей милости подымусь, к одному бы уж концу, по правде только. В себе утаю, в случае чего ни единая душа не узнает, по правде только может, Господь по мысли вам даст?"