Страница 32 из 42
XLIX
В Париж нам ехать проводы нам Гарт устроил, в самом богатом ресторане. Никогда она меня на пир не брала, да и правда, куда горшку с чистой посудой знаться. А тут, чего-то издергалась, на меня накричала, весь день со мной слова не сказала. И приходит к нам благодетель наш, казак, а он к нам запросто хаживал. С радостью пришел, маленько выпимши: дочка его, с казачонком-то, у сербов отыскалась, и они поженились, и его выписывают к себе. Уж он у грека расчелся. Ну, пришел, а у нас расстройка. Помялся-помялся, видит угощения не подаем. Я-то ее боюсь тревожить, а она в уголок забилась, насупилась. Он и говорит: "ай загордели, барышня, старого казака не признаете?" Катичка спохватилась "нет, я вам рада, давайте чай пить".
Ску-шный такой сидел. Она и стала его обласкивать, мадерцы подать велела, сардин-ков Сама ему наливает: "Родивон Артамоныч, дорогой гость, кушайте, пожалуйста". Так он растрогался, все извинялся, что обеспокоил таких людей. Да еще мадерцы выпил, стал говорить:
"Вы божеского роду, вам счастье Господь пошлет. Думаете, мы не видим? Мы все-о видим старушку как уважаете, простого человека. Я графьев не люблю, они го-рдыи а вас я признаю-уважаю, наша вы, расейская барышня не можете возгордеться! Казак вольный человек, никому не обязан. И вот от старого казака"
Вынул из кошелька Тихона Задонского образок, с двугривенный, об ушке, серебряный, и дает Катичке:
"Этот образок заветный, святой человек мне дал, на войну когда не будет печали, говорит. Мне теперь нет печали, дочку нашел. А вы, барышня, скучаете, я все вижу всякую печаль разгонит!"
Приняла она образок, перекрестилась, так ей приятно стало. И поцеловала нашего благодетеля в голову. А он так растрогался: "не будет вам печали, попомните старого казака" И сразу нам легко стало. Вечер подошел, на пир ехать, она и говорит: "собирайся, няня, хочу с тобой". Я и так, и сяк, куда мне, грошу, с рублями нет и нет: "хочу так, мне с тобой легче, хоть ты и допотопная". Особо неприличного нет, понятно все уж ко мне привышны, няня я ее старинная.
Пи-ир словами не сказать. Парадные нам покои отвели, в огнях, и все знакомые, и сымалыцики, и англичаны, и итальянцы-ы кого-кого только не было! А Гарт на главное место Катичку усадил, и букеты ей, и себе белый цветочек приколол. И все генералы были с саблями даже были. И шимпанское вино в серебряных ведрах приносили, и кре-мы, и пирожки самый богатый пир. А я с краюшку сидела, вязала. На мне шелковое платье было, муваровое, и наколочку Катичка мне приладила, сижу, будто я образованная. И уж ночь. Они разговаривают-пируют, а я дремлю. Как мне под руку ктой-то!.. Глянула я, уси-щи, чисто щетка сапожная, морда-а самовар медный. Итальянец это ко мне пристал, с парохода капитан, на его пароходе хотели ехать. Пристал и пристал: желаю с вами выпить! А я непьющая, да испугалась, сказать не умею, а он мне в губы сует, шимпанское вино. Я его под локоток чуть, отвязался чтобы, бочка и бочка винная. Он и скажи, после уж я узнала: "красавица такая, и старый товар за собой таскает", про меня-то: "для охраны таскает строгой у ведьмы глаз!" Она и услыхала! Да тревожная все, да шинпанского-то вина пригубила она и загорячилась: "не хочу слушать дерзостев, просите у ней прощенья!" Скандал такой, и Гарт перепугался, успокаивать ее сижу-дрожу, а она чисто архангел грозный-! А итальяшка пьяней вина, бух на колени передо мной! истинный Бог. Страмота такая.
"Мадама, говорит, простите меня, грешного!" Руку мне и поцеловал, безобразник. И винищем-то от него, и табачищем, и чесночищем И перед Катичкой на коленки встал. А она развертелась вся, встала возля меня и давай кричать:
"Старый товар, она, ведьма она?., а лучше для меня всех!" не могу, барыня, не плакать.
И выстерика с ней случилась. Гарт ее подхватил, нюхать ей соли вострой. Больше и не пировали. Гарт нас на автомобиле домой привез, так беспокоился. Только отъехал она на меня топать!
"Из-за тебя, дуры, такой скандал! Стыдно мне!.."
Утром ра-но вскочила, в телефоны Гарту посмеялась. А я и глаз сомкнуть не могла, все плакала. Подбежала поцеловала в глаз. А я притворилась, сплю, мол: стыдно мне. Куда-то убежала. Прибегает чурек мне горячий принесла, и сама жует любила я их, горяченькие, будто калач наш.
L
Поехали мы в Париж. То по морю хотела, а тут сразу отменила по машине. Цельный дом с собой повезли, се-эмь сундуков, да чемоданы, да у меня на руках сколько, приданое будто набрала. Провожали с почетом, и Гарт провожал, в Париж обещался быть. Вот у ней рвали деньги, наща беднота! А она сколько ни попроси, все отдаст. Я уж у ней деньги отняла. То рвалась в Париж скорей, а как поехали, ну издергалась: успеем в Париж, сворачивай. Приедем куда нет, в другое место поедем. Закружила она меня. То ямы в горе смотреть, то дворец ей занадобится измаяла меня. Приедем в какой город, опять газетчики эти, и так, шлющие, карточки с нас сымают Вот, цыган венгерской и прицепился, говорила-то я, на гитаре нам все звонил Венгры там живут, ехали-то мы? Наняла автомобиль, прорву какуюто глядеть, самая-то глухая глушь. Будто нам и в Париж не надо, все она мудровала. А к ночи, место глухо-е автомобиль и поломайся, не может ехать. И говорит, шофер, вылезайте. А он страшный венгер, живой разбойник, глазами на нас так вылазьте! Думаю ограбить нас хочет, нарочно автомобиль сломал. А на нас цельный капитал, жемчуг один большие тыщи стоит, на Катичке, под мантой а у жуликов глаза вострые, даст кулачищем и обирай. Слышим за нами скрып! пять подвод, как вагоны, и машина их волокет, и вой там, будто грызня какая. А это цирки бродяжные, зверей везли. Рыкают звери, грызутся там остановились вагоны.
Хозяева подошли, поантиресовались, и девка выпрыгнула, цыганка вроде, лупоглазенькая, стала лопотать. И хозяева кричать стали. Все с трубками, в таких вот шляпах, чисто пастухи, а глаза самые разбойничьи. Промеж двух огней и попали, грабь и грабь. Катичка за ручку с ними, и говорит мне: поедем со зверями! Нас и посадили в вагон, девка вот где жила. Коморочка такая, и постелька у ней, чисто так, вонь только, от зверей. Дожили до чего! На переду две клетки: тигра сидела, и еще полосатенька какая-то а сбоку лев головастый ехал, в другой клетке. Они всю дорогу и дрались лапами, через прутья, рыкали все. Девка на них визгнет гей! они и поутихнут. Говорила без глазу нельзя оставить: клетки могут разворотить. Схватятся через прутья, так все и задрожит, вот-вот прутья посыпаются, разорвут нас звери. Остановились ночевать в поле, огонек развели. Кости они все грызли, кровяные рвут друг у дружки, рыгают, из пасти у них воня-ет не дай-то Бог. А Катичке занятно. Все мне так: "где это, нянь, видано куда попали!" И сдружилась она с той девкой. Та наряд надела, почесть что голая, только в сапожках в висюльках-бисере, все ляжки голые у бесстыжей к тигре при нас входила, с одним хлыстом! Тигра на нее раззявится, зашипит, а боится, на брюхе припадает, глазищи дремучие ни мигнут. Я даже глаза закрыла, страсти. Катичка и говорит: "и я к тигре хочу!" Молила ее, никак: хочу и хочу.
А девчонка еще задорит. Ни жива ни мертва, сижу-плачу а та вошла, хлыстом погрозилась, манит. Катичка и вошла. Уставилась на тигру, тигра на лапы и припала на Катичку так, только усы дрожат. И тигру заворожила! Побранила я ее, она д говорит:
"Глупая ты, каких уж мы людей видали и целы остались, а тигру чего бояться, она простой зверь".
Насилу-то Катичка рассталась, сдружилась очень. Катичка им подарков накупила, тру-бок девчонке янтарные бусы отдала, а та ей колечко серебряное, колдунское будто для любви, от себя даже оторвала, вон как. Все Катичка говорила: "так бы с ними и ездила вот это настоящие люди, не продадут". И мне, правда, они пондравились.
LI
Ну, приехали мы в Париж. И не в гостинице стали, а в оте-ле три покоя, ванные несметных денег стоит. Тут уж она и закружилась: и газетчики, и дилехтора, и
И приходит к нам человек, и шустрый такой, а глаза хи-трые, как у вора. Говорила она ему, а он все кланялся. Я еще ей сказала: неприятный какой, на жулика похож. А это, барыня, сы-щик был, в Америке уж узнала, из воровской конторы, про Васеньку дознавался. Все она и знала. Это кто-нибудь уж научил, звезда, может, какая. Они тоже, звезды-то, ух какие прожженые. Потом она и проговорилась мне: в Америку давно уехал, Васенька наш на анженера иликтрического учиться. Вот ей в Париж-то и не особо хотелось такую она неприятность получила! А вот, доскажу. Уж она все от сыщика узнала: из банка ушел деньги каки-то папашенькины разыскал, машины они покупали в Англии, для углю он и уехал доучиваться.