Няня из Москвы

Старушки там были одна греческая старушка тоже похвалила мою кутью, только, говорит, надо бы орешками утыкать и миндальком, и вишёньками из варенья кругом убрать, так по их вере полагается. А у нас. конечно, изюмцем больше убирают. И доктор наш помянул. И говорит Васеньке: "завтра обедать приезжайте". Прихожу домой, Катичка ко мне:

"Зачем тебя понесло по жаре таскаться? на поминки напрашивалась, блинов не видала?"

А я устала, молчу. А я еще в городе сказала па кладбище пойду, проводить, и ничего она ну, что ж, проводи. И кутью у меня видала. Молчу-переобуваюсь, а она все не отстает:

"Не позвали на поминки? Ах, бедная, устала, да в гору еще, пешком шла, не догадались, небось, на фаетон тебя посадить? А ты бы попросилась. Или не узнали тебя? А ты бы подошла, напомнила о себе может, и посадили бы!"

Расстроила она меня. Говорю плохого тут нет за упокой души помолиться, покойника проводить, да еще знакомого человека. А нехорошо, как у живого в гостях была, а на кладбище не проводила. Нет. говорю, меня сам Василий Никандрыч узнал, сам меня и на фаетон усадил, и поцеловались с ним.

"Л может, напросилась, сама влезла? поперек мне. Может, он тебя за кого другого принял? У него мысли в расстройстве, а ты под руку ему попала".

Плюнула я мели. Ушла. Приносит чайку с лимончиком.

"Отпейся-вздохни, бедная моя, устала лисичкой такой ко мне, не пришлось на поминках чайку попить ну, попей чайку".

Я ее вот как знаю. Уж так ей хочется, вижу, узнать все, а виду не подает. Не стала томить, сказала. И как просвирку ему подала, за упокой раба божия Никандры, а то бы никто и не догадался вынуть, и кутьицы ему подала помянуть, и как он про нее спросил, очень обрадовался.

"Да что ты у него отец помер, а он обрадовался!"

"И про адрист даже спросил! И наш барин пригласил его кушать завтра. А я еще раньше позвала его навестить нас, одни мы, говорю, теперь сиротка Катичка"

Как закричит на меня: "кто тебе позволил его звать?! что ты, хозяйка здесь, меня спросилась?!"

"Да чего ж тут такого, давно нас знает, и сирота. И чужих зовут, мысли разогнать, горе у кого какое".

"Да, может, он и не хотел заезжать, а ты его насильно зазвала? так раскричалась на меня, ну, что же он сказал?"

"Беспременно, говорит, буду, я скоро уезжаю", только и сказал.

XXXI

Значит, на другой день в травур свой Катичка оделась, очень к лицу ей он: личико у ней и в Крыму не загорело, бледненькая такая, слабенькая совсем, сиротка и сиротка. К обеду время, легла Катичка на терасах, книжку взяла, велела мне белых розанов нарезать. Лежит вся в цветах, любит она покрасоваться.

Только прилегла, Васенька и приехал. Взошел на терасы так и остановился! А она, чисто как королевна, и головка у ней будто заболела, бле-эдная-разбледная, лежит, слабеньким голоском ему "ах, вы это садитесь". Мы их и оставили одних. И обедал у нас, и чай пил, и ужинать остался. Вместе все по саду гуляли. Сразу и подружились, словно и не было ничего. Он у нас до часу ночи и просидел, и я не спала. Она его и провожать ходила, и потом он ее провожал, и опять по саду гуляли. В четвертом часу он от нас ушел, вот как. Заплакала я, как хорошо-то стало. Ушел он, а она на терасах все лежала. Заря уж, задремала я Слышу, входит она ко мне, уж беленькая, ночная. Обняла меня, "нянь-нянь, милая моя нянь давно такая ласковая не была, сколько он всего вытерпел, мученик он" Утром ра-но вскочила, запела, давно не пела. Надела голубенькое, воздушное, ну, девочка совсем, побежала в сад. Все по капарисовой алейке гуляла, дорогу откуда видно. Только я подала кофий, он и всходит, а к обеду только обещался. И опять цельный день, все с нами. Так три-дни все и гуляли вместе. Влюбилась и влюбилась она в него. Ему ехать, а она не отпускает. Ну, уехал. Она мне и призналась жених и невеста они теперь. А чего раньше было, это, говорит, ошибка, он ее и не видал в теятрах, глаза у него ослабли от болезни. И про графиню сказала она хорошая, милосердая сестра, за ним ходила.

А он Катичку забыть не мог, а навязываться не смел. И партрет все Катичкин в медальоне носит, показывал ей даже.

Друг дружке они писали. А на войне опять плохо, Катичка все телеграммы бегала глядеть. А то пошла я ко всенощной, уж зима была, гляжу стоит моя Катичка на коленках в уголку, так-то хорошо молится! порадовалась я. Так до весны мы и томились. Катичка и говорит: "душа у меня за него болит, чего я тут сижу там страдают не могу я, не могу!" Все ее уговаривали, "с ума сошли, они вот-вот сами сюда приедут, тиф там валит, сами погибнете, и его не разыщете". Нет, поеду. А меня не берет: "Пропаду одна пропаду, куда тебе, в ад такой!" Уж собралась, письмо от Васеньки, грязное, три недели трепалось. В Крым переедут, написал. А тут стали говорить добровольцы уж подъезжают, один у нас Крым остался. Сразу так все и повернулось, нечистому сила-то дана! А что, барыня, думаете и ему дается от Господа, восчувствовали чтобы, в разумение пришли бы. Тут богатые и стали уезжать, загодя. И каретница наша: нечего ждать, надо ехать. Доктор ни слова не мог поперек, она ему всю голову простучала: в заграницу и в заграницу! А у него уж в голове путаться стало, сидит в уголку и плачет. И говорит мне: "няня, а ведь это мы, мы, мы" Не поняла я. А он опять: "мы это, мы, мы, мы" значит, у него уж мозги замыкались. А она лихая, толстущая, ничто ее не берет. Все гвоздила:

"Скорей ехать, теперь все сумашедчии, после войны, вся заграница сумашедчая, нам не помогла там мы опять больницу откроем, будем спокойно жить я все загодя припасла, а с тобой, дураком, давно бы погибли!"

А в Москве у них больница своя была, сумашедчих они лечили, богатых все, им милиены сыпались. А денежки-то они давно в заграницу переслали, им сумашедчии какой-то сделал, вылечили они его. У него банки были, хвастала она мне, он и переслал, как вылечили-то хорошо, умный какой. И уехали, на хорошем пароходе, с цветами провожали, на свадьбе чисто. И что же, барыня я ведь ее тут ветрела! Иду я по базару, с Марфой Петровной, рыбку мы покупать ходили, наважку очень я наважку люблю. А тут она не наважка, а мурлан называется, а дух маленько на наважку похожий, и не дорогая. Иду я по базару, какая-то с торговкой ругаетсякричит, так и чешет, лицо разду-то, красная вся, как пьяная. И одета плохо, какая-то словно сборная. А это она, каретница! И она меня узнала. Помер, говорит, мой супруг в сумашедчем доме, а она ресторан думает открывать. А как же, говорю, сумашедчии дом открывать хотели? Лопнул, говорит, тут французы перебивают шибко. А мне Марфа Петровна и говорит: она у нас в квартале известная скандалыцица, ее все знают, муж от нее с ума сошел, и бралиянты она кому-то продать давала, содержателю своему, макре называют тут так, коту понашему, а он убег с ними, она и ни при чем стала. Теперь, говорит, с огромадным кабатчиком связалась, с французом, а он ее походя бьет, и днем, и ночью, очень она винцом балуется. Уж своего добилась, ни капельки мне ее не жалко.

XXXII

Ну, уехали они, мы в голых стенах остались, распродала почем-зря каретница все добро. Васенька тут и приезжает, на два денька только вырвался. А его в железный поезд поставили, в Севастополе собирали, воевать. Думали через месяц и свадьбу справим. Он и мерочку уж с пальчика ее снял, колечко заказать. А графиня и прикатила. К нам прибежала, а у нас Васенька. Она их в саду застала. И невежа такая с Катичкой ни слова, а ему кричит, как начальство: "проводите меня!" Лица на Катичке нет, прибежала на терасы, а тот провожать пошел. Катичка ему вслед: "я вас жду!" А Васенька ей, уж из-за забора: "я сейчас". Часа три прошло нет его. Катичка места не найдет, а уж и вечер, и не обедали мы, приходит. Она ему "долго вас задержали". Стал говорить расстроена графиня, не мог оставить. Вскочила она "настраивайте-ступайте свою графиню!" И заперлась у себя. Он ждал-ждал и говорит: "няня, успокойте ее, не могу я уйти так". Стала ей говорить не откликается. Ушел он, чисто водой облитый. Приходит на другой день, на терасах ее застал. Как уж, только будто поладили. Только разговорились, по саду гуляли графиня на фаетоне к нам! Не узнала я ее: разодета, вольная вся, а то скромно ходила, милосердое платьице только а тут и надушилась, и шея голая, и юбка зад обтянула, и шляпка с какими-то торчками, такая лихая, разбитная Прямо к Катичке, ласковая, веселая, так и разочаровала нас!