Страница 48 из 66
Но со всех сторон Советского союза Едут, едут, едут, без конца. Всё смешалось: фрак, армяк и блуза… Не видать знакомого лица! Край наш, край соловецкий, Всегда останется, как был, чудесный край… Раджу сменяла толпа веселых моряков, плясавших джигу и слушавших в тени банана песню-рассказ старого капитана: Это было много лет назад. Порт шумел в вечерний час. Подошел ко мне слуга-мулат, Дал письмо и скрылся с глаз… В той стране, где зелены лианы, В той стране, где губы дев так пряны, Там под тенью манго и банана Поцелуи призрачны и пьяны… Не ту ли песню-мечту о свободных просторах и странах пели дерзостному юноше Петру изъеденные солью дальних морей капитаны заморских фрегатов? Не в память ли ее он водрузил каменный столб? – И снова свищет и беснуется вокруг столба снежная вьюга… Над островом – тьма. – До Вениции-града… верст… Давно, 19 октября 1825 года, в жарко натопленной горнице скромного барского домика села Михайловского лицеист первого выпуска Александр Сергеевич Пушкин писал гусиным пером на листе желтоватой бумаги: Роняет лес багряный свой убор; Сребрит мороз увянувшее поле; Проглянет день, как будто поневоле, И скроется за край окружных гор. Пылай, камин, в моей пустынной келье; А ты, вино, осенней стужи друг, Пролей мне в грудь отрадное похмелье, Минутное забвенье горьких мук. Ярко вспыхивали в печке еловые дрова. Проглядывал поневоле осенний день.
Оживала пустынная Михайловская келья. "Минутное забвенье горьких мук" уносило опального лицеиста в те дни, "когда в садах Лицея он безмятежно расцветал"… Через сто лет, 19 октября 1925 года, в жарко натопленной камере шестой роты первого отделения Соловецких концлагерей звучали те же слова. Ярко вспыхивали в печке еловые дрова. Проглядывал поневоле осенний день. Оживала пустынная Соловецкая келья. "Минутное забвенье горьких мук" уносило последних ссыльных лицеистов в те дни, "когда в садах Лицея"… и Сладкая готовилась отрада В обители пустынных вьюг и хлада… "Спаси меня хоть крепостью, хоть Соловками", – писал Пушкин Жуковскому. Думал ли тогда опальный питомец Лицея, что вековые замшелые стены сурового монастыря замкнут и отрекут от мира многих из числа последних питомцев горячо любимого им "Царскосельского отечества", а безвестная братская могила – без креста и гробов, – не смыкавшая своего черного зева на каторжном кладбище, станет последним пристанищем некоторых из них? Мог ли он предположить, что пламенные слова его послания к друзьям юности прозвучат там ровно через сто лет и Усладят мученья день печальный И в день его Лицея превратят – для тех немногих, кто среди непредугаданной поэтом, немыслимой даже для его гениального прозрения России останется верным традициям "царем открытого для них царицына чертога"?
Стремясь проникнуть в будущее своим вещим взором, Пушкин видел в тот день лишь того из своих однокашников, "кому под старость день Лицея торжествовать придется одному". Мы не знаем, вспомнил ли эти слова "несчастный друг, средь новых поколений докучный гость, и лишний, и чужой", – переживший всех лицеистов Пушкинского выпуска светлейший князь Горчаков, но через 42 года после его смерти они с невыразимой трагической силой прозвучали в устах одного из последних питомцев Лицея – Кондратьева, в одной из келий ставшего каторгой Соловецкого монастыря, на потаенном собрании в день годовщины – 19-XI-1925 года. Друзья мои, прекрасен наш союз! Он, как душа, неразделим и вечен, – писал Пушкин ровно за сто лет до этого дня, – и вечный дух величайшего из лицеистов витал среди последних из них, загнанных на суровый остров и отринутых обезумевшим народом, тем, в котором "чувства добрые он лирой пробуждал". Их было немного. Всего 12-15 человек, и страшною правдою прозвучали слова: Еще кого не досчитались мы? Чей глас умолк на братской перекличке? Кто не пришел? Кого меж нами нет? Так спрашивал поэт немногих уцелевших, собравшихся в день Лицея "в обители пустынных вод и хлада", устами каторжника-лицеиста Кондратьева. Каждый год начинавшаяся в мае навигация приносила на Соловки новые наслоения. Они отражали, как капля воды – океан, процессы, происходившие на одной шестой мира.
Сначала большинство прибывающих составляли офицеры. Потом – крупные партии повстанцев: среднерусских, украинских и окраинных, грузин и народов Средней Азии – туркмен, узбеков, "фанатиков", как прозвала их шпана. В разгар НЭП'а – контрабандисты, валютчики, проститутки и нищие, получившее за свою голодную жадность к еде кличку "леопарды". В 1925 г. красный Ленинград добивал остатки Императорского Петербурга: прибыли "дипломаты" – чиновники министерства иностранных дел, "фараоны" – бывшие полицейские, рядовые и служившие в департаменте, и Лицеисты. К этой последней группе относились не только бывшие питомцы Александровского Лицея, но и правоведы и просто сенатские чиновники. Эта группа была наиболее яркой, имела свое определенное лицо, свои культурные традиции, уходившие корнями к временам первого Пушкинского выпуска. Инкриминированным им "преступлением" была панихида, отслуженная по Царе-Мученике. Служил ее также бывший лицеист, ставший священником, отец Лозино-Лозинский, изящный, утонченный, более напоминавший изысканного аббата XVIII века, чем русского семинара. В этой группе приехали на остров и воспитанники Лицея – сенатский чиновник Кондратьев, талантливый пианист, ученик Сен-Санса барон Штромберг и другие. Утонченность культурной традиции, заметная в большинстве лицеистов и порой становившаяся болезненным гротеском, в Кондратьеве сказывалась особенно ярко.
Ей не противоречил ни один его поступок, ни одно его слово, ни один его жест. Одетый в просмоленный овчинный кожух, в какой-то уродливой ушастой шапке, он все же оставался самим собой, изящным светским петербужцем, именно петербужцем, а не москвичом или парижанином. Еловая палка в его руке превращалась в тросточку фланера, а огромные тупоносые валенки, казалось, не изменили его походки, выработанной на натертом воском паркете. Но снобом он не был. Столь же, сколь внешность, были утончены и чутки струны его души. Служба в сенате была для Кондратьева клеткой, оковами. Он был рожден не чиновником, не юристом, а артистом, глубоким, чутко отзывавшимся на каждую коснувшуюся его эмоцию. В Петербурге он учился сценическому искусству у Варламова, и знаменитый старик считал его одним из лучших учеников. Но для полной отдачи себя искусству перевоплощения лицеист должен был порвать со своей средой, ее традициями, а быть может даже с семьей, с налаженной обеспеченной жизнью. На это у Кондратьева не было сил. На Соловках соотношение влечения к сцене и отталкивания от нее в душе Кондратьева изменилось. Призвание победило, и, несмотря на осуждения части своих друзей и однокашников, он вступил на "подмостки большевицкого театра".
Опошленные, к сожалению, определения творчества актера: "горел", "светил", "внутренний огонь", как нельзя более подходили к сценическому служению, именно служению Кондратьева Быть может, яркости его эмоции своеобразно способствовал туберкулез, обостряющий их, как говорят врачи. Кондратьев не только "горел" и "светил". В силу какого-то таинственного внутреннего процесса он, созвучно духу Святого острова, углублял каждую роль, доходя до каких-то смутных метафизических, даже мистических истоков. Знаменитая реплика Кречинского "сорвалось!" звучала в его устах, как удар Рока, а не крик досады неудачливого игрока. Этой глубинностью своего преображения он касался в душах зрителей тех сокровенных струн, о существовании которых они и сами не подозревали… Внутренне он будил духовность. Внешне – осуществлял мечту в иллюзии… В пошленькой переводной комедии "Три вора" он смог столь ярко героизировать банальную роль вора-джентльмена, крадущего из любви к искусству, ради острых переживаний, и вложить в нее столько неподдельной грации, что попавший на "большевицкий" спектакль старичок-дипломат времен чуть ли не канцлера князя Горчакова заплакал подлинными слезами: – Фрак-то, фрак как он носит… Ведь этого больше не увидим… никогда… никогда… А экспансивный воришка Фомка Рулек, выходя из зала, кричал, бешено жестикулируя: – Вот это всамделишный уркаган! Фартовый в три доски! А мы – что?