Страница 17 из 21
Радость чувствует себя дома только там, у Бога. Мы — Божьи колонии, Он их посещает. Огонь Его сходит в воздух нашего духа, даже в воды души, даже в землю тела. Ощущение радости — воронка от метеора, который пронесся сквозь атмосферу, сквозь море, на самое дно.
Другое райское свойство радости — в том, что у нее, как у Бога, нет никакой «оппозиции», противоположности, пары (Сатана — не «плохой Бог», а плохой ангел). Удовольствию противопоставлена боль, счастью — страдание, несчастье. У радости нет конечной, определенной оппозиции, ибо радость по сути своей бесконечна.
В обычной речи мы часто называем радостью очень большое счастье. Тогда оппозиция есть — горе, печаль, скорбь. Что же до радости в истинном смысле слова, полное ее отсутствие гораздо хуже горя. Собственно говоря, это — ад.
Радость — небесная жизнь. Ад не горькая или несчастная жизнь, а вечная смерть (так говорит Писание). Ад — пустота, чьи очертания определяются лишь тем, чего в ней нет, а нет в ней, совершенно нет Бога, тем самым — света, жизни и любви. Описать ад нельзя. Все, что можно описать и определить, — между тьмой и светом. Чистый свет ничем не освещен, и определить Бога — как осветить солнце фонариком. Но и полная тьма ничем не освещена, иначе она не была бы полной. Ад существует, так сказал Христос, но что он такое, мы знать не можем.
Еще одно небесное свойство радости — избыточность; ее как бы больше, чем нужно. Удовольствия — меньше, чем нужно, это чувство никак не насытишь.
Счастья — столько, сколько нужно; отсюда — довольство и покой. А вот радость хлещет через край, проливается, переливается. Пресовершеннейший Бог Отец «выходит из Себя», порождая Слово без всякой нужды, из чистой щедрости. Троица по той же причине творит мир. Так и радость, самодостаточная, как счастье, выходит за свой предел, требуя хвалы и ликования[117].
«Хвала», «ликование», «слава» режут слух в наши дни — как это все старомодно! Тем хуже для наших дней. Если тяга к равенству означает, что мы ни на кого и ни на что не можем смотреть снизу вверх, мы обречены на духовный голод. Хвала — насущная, хотя и непрактичная потребность. Славить Бога — совсем не то же самое, что похвалить вкусное блюдо или футбольную команду. Хваля и славя, мы не выражаем произвольные, субъективные чувства, а признаем объективную, достохвальную ценность. Мы восхищаемся закатом не потому, что он доставил нам удовольствие, а потому, что он такой. Мы славим Бога, ибо Он славен.
Славим мы и радость, и это вполне законно, пока такая хвала не подменит хвалы Богу. Нет гимнов во славу корнфлексам или во славу секса, а во славу радости — есть:
Радость, пламя неземное, Райский дух, слетевший к нам, Опьяненные тобою, Мы вошли в Твой светлый храм[118].
маятник
Человеческая жизнь, словно маятник, качается между поисками счастья и довольством. Одна из самых острых наших проблем — что выбрать, скуку или риск. Пенсионеры и утописты знают, как быстро могут наскучить довольство и покой. Вот почему благополучные, праздные цивилизации, вроде нас или позднего Рима, так любят сильные ощущения. Но удовольствия все равно не наищешься. Платон сравнил это с дырявой бочкой[119]. Нам все мало, приходится увеличивать дозу. В конце концов, мы устаем и обращаемся к культуре покоя. Радости нет ни так, ни так, маятник качается, сердце неспокойно.
Теперь мы на все лады стараемся достичь душевного мира, ибо предыдущее поколение искало наслаждений, главным образом — в блуде и в пьянстве. Не случайно почти все восточные религии, внезапно распространившиеся здесь, в Америке, запрещают пить и строго ограничивают половую жизнь. Однако нет сомнения, что и мир душевный надоест, и мы снова кинемся со скуки на поиски острых ощущений. Восточный путь к покою через мистический опыт и преображение души — лишь субъективный вариант западного пути, через социальную утопию. Как все утопии, оба пути заходят в тупик, достигнув цели. Пока мы стремимся к ней, жизнь осмысленна; когда мы ее достигнем, напряжение падает, творческий пыл сменяется пресным довольством, и душа наша восстает. Так маятник и качается, пока она не погибнет или не обретет полную, истинную жизнь.
Знаменитые рассуждения Кьеркегора о «трех ступенях», трех типах жизни — как раз об этом. Под «эстетической жизнью» он подразумевает не поиски красоты, а тягу к наслаждению, бегство от скуки; кончается она пустотой, бессмысленностью, отчаянием. «Этическая жизнь» (речь идет не о социальной оценке, а о чистой совести) приводит к фарисейскому самодовольству и мещанскому благополучию. Пример «эстета» — дон Жуан, пример «этика» — почтенный судья, спокойный и довольный, которому неведомы ни тяга к бесконечному, ни дивный трепет перед тайной[120].
Третья ступень, «религиозная» — это не культ, не закон, не церковность, а живое общение с Богом. Такая жизнь конкретна и динамична как эстетическая (этическая — статична и абстрактна). Этический человек любит праведность, религиозный — Бога. Этика сама по себе не дает нам радости, ибо источник радости — в Боге, и только живая связь с Ним радостна. Только радость выводит за пределы дилеммы «покой или провал».
Образ маятника поможет понять и другого основателя экзистенциальной философии, Фридриха Ницше. Он обнаружил в современной жизни то же прискорбное раздвоение; его «дионисийское» близко к «эстетическому», «аполлоническое» — к «этическому»[121]. Дионис, бог земли, лозы, произрастания, олицетворяет темную, колдовскую, гибельную жизнь страстей и похотей. Аполлон, бог солнца и света, олицетворяет разум и правду, свет и порядок. Вот густая, наваристая похлебка — не разберешь, что в ней, зато сытно. Вот прозрачный бульон, жидкий супчик — все видно, а не наешься.
Образцы красоты у Ницше завораживают, но и разрушают, как Дионис, сводивший с ума своих поклонниц и растерзанный врагами олимпийских богов. Мученик своего бога, Ницше разделил его горестную судьбу — разум его к концу жизни истерзало безумие. Образы же добра скучны у него, пресны, бесцветны. Снова приходится выбирать между беспокойным восторгом и лишенным восторга покоем.
Неужели добро, разумность и мир всегда непременно скучны? Что-то случилось на перегоне от Спенсера к Мильтону — у Спенсера добро пленительно, прелестно, тогда как Мильтон не может изобразить Бога более привлекательным, чем сатана. Вероятно, из современных писателей только у Чарльза Уильямса, Толкина и Льюиса добро занимательней зла (четвертый — Честертон). Уильямс говорит о «поражающем добре», Толкин — о силе света и радости, а христоподобный лев, Аслан, — «не ручной (...) но хороший»[122]. Ханна Арендт и Макс Пикар считают, что Гитлер показал нынешним людям всю скуку и пошлость зла[123]. Алан Уоттс говорит, что христианское богословие оскорбляет в XX веке не столько разум или нравственность, сколько вкус, очень уж непривлекателен, некрасив там Бог[124]. Ничего не поделаешь, скучные и пошлые люди могут себе представить только скучного и пошлого Бога.
Наверное, приличных, набожных людей так тянет к пьянству, разврату, насилию, азартным играм, потому что они живут спокойно, но не радостно. Им не хватает того, что есть в радости, но не в довольстве — не хватает движения, страстности, жизни. Скупость, черствость, властолюбие редко искушают их — зачем еще как-то упорядочивать свою жизнь? То ли дело уйти от себя, предаться если не Богу, так хоть страсти, если не таинству света, так хоть тайне тьмы! Общее правило — такое: то, чего нам недостает до радости, мы ищем, как вода ищет русла, магнит — железа. Если мы не находим этого там, где надо — в живом и любовном общении с Богом, — мы будем искать там, где не надо, там, где этого и нет — в миру.
В удовольствии есть некая живость, но нет покоя; в счастье есть покой, но живость сменяется сонным довольством. Только в радости есть и покой и живость, нет беспокойства и сонливости (я употребляю здесь слово «счастье» в обычном, привычном смысле; Аристотель обозначает так активное состояние души, что-то вроде «радости»)[125].
Радость — не равновесие и не беспокойство. Покой ее живее волнения и много спокойнее сна, ибо это — не глубокий сон, а глубокое бодрствование. Когда мы бодрствуем от возбуждения, мы растрачиваем духовную силу, тратим ее на будущее, в обход настоящего. Радуясь, мы утверждаем настоящее, мы сосредоточены на единственно реальном времени (ведь прошлого уже нет, будущего — еще). «Вы думаете, — говорит Кьеркегор, — что только беспокойный дух жив, тогда как (...) поистине жив только дух спокойный»[126].