Страница 15 из 21
Употребляя это слово, мы тут же вспомним Слово — Христа. Что ж, довершим эксперимент, выпустим последнего кота из мешка. Это и есть Христос, Логос, воплощенная мысль Божья. Числом измерений Он пре восходит в бесконечное количество раз земное тело иудейского плотника, жившего в I веке, хотя оно было Его храмом, скинией, святым святых. Божий глагол, совершенно и полно выраженный до начала времен, Божий замысел, творивший мирозданье, Божий чертеж, отраженный в тварном ладе, сошелся в одной точке, в определенном человеке, который сказал: «..Я есмь» (Ин 8:58), предъявив права на пристойное лишь Богу: «Я есмь Сущий». Все знаки указуют на Него, ибо от Него исходят.
Повторю, это — мыслительный эксперимент, предположение, видение. Доказательств я не предлагаю. Такая картина бесконечно значима, в ней или глубочайшая истина, или величайший обман, и мы должны как следует подумать, прежде чем решать.
Подумаем о том, как меняется от этого все остальное, наш мир. Мы говорили, что через этот мир можно понять тот, небо. Теперь прикинем, не поможет ли небо понять и увидеть землю. Какой она окажется в этом свете? Как изменится?
Она станет личиной Бога. Его пантомимой, Его действом. Как всякое истинное искусство, она развлекает и учит, дарует радость и мудрость, можно даже сказать (хотя это и немодно), дает нам нравственный урок.
Весь мир — любовное посланье. Романтическая влюбленность—ключ ко всей истории; она показывает нам, в каком мы повествовании. Все произведения искусства отражают художника. Если Бог —любовь, мирозданье — это любовь в пространстве и во времени. Оно материально, но «на самом деле» оно слеплено из любви.
Весь мир — лицо. И это очень важно. Мирозданье — не безличный механизм. Видели вы игру, где среди ветвей и листьев надо найти человека? Найдите его, и картинка навсегда изменится — это уже не заросли, это человек. Когда мы увидим Лик Божий, мир навсегда изменится в нас.
Весь мир — таинство, живой знак, который есть то, что он означает. Утверждая, что тело Христово «реально присутствует» в святых дарах, мы не преувеличиваем, а преуменьшаем — можно сказать, что оно присутствует во всем. Тейяр де Шарден в «Божественной среде» говорит, что от всего на свете мы можем услышать слова «Се тело Мое».
Трансцендентное имманентно, запредельное — здесь, небо — на земле. То, чего нельзя схватить, ощутить, пощупать, измерить, разлить по бутылкам, снабдить ярлыками, — во всем, как свет, как цвет. У света нет цвета, и потому он может принять в себя любой цвет. У цвета нет очертаний, и он может заполнить любые очертания. Так и небеса — не часть мирозданья (туда не попадешь на ракете), они — в любой его части. Спросить: «Где небо?» — все равно, что спросить из утробы: «Где мир?» Вне рая — не этот мир, но ад, вообще непригодный для жизни. «Что кажется землей, то небо или ад», — писал Льюис[105].
земля на небе
Если земля — частица неба, значит ли это, что на небе есть все земное? Есть там грязь? Есть кошки? Есть кошачий корм? Есть секс или хотя бы пол? А как насчет пива?
Начнем с того, что все мало-мальски стоящее здесь — родом с неба. Кошка — не набор молекул, передвигающихся в пространстве, а знак, замысел Божий, творение. Она— природный знак, значит, в ней есть что-то небесное; небо же не умирает. Бог не знает мусора, отходов. Творения Его проходят сквозь время — «сегодня есть, а завтра пойдут в печь», — но пребывают в вечности. Первая нота симфонии уступает место второй, но остается в симфонии; так и земля — в небе, время — в вечности. Ведьмы уходят со сцены после первого явления, но остаются в вечной реальности «Макбета».
Относится это и к людям, и к природе. Согласно Писанию, мы «как трава; как цвет полевой» (Пс 102:15). Для Платона мы — ангелы в темнице тела, для псалмопевца — часть природы. Надеяться на вечность мы вправе лишь вместе с природой. Если мы причастны вечности, природа ей причастна; если она непричастна, не причастны и мы. И мы, и она ценны как творения Божьи. Помните, отходов у Бога нет.
А вот свалка существует и зовется гееной. Под Иерусалимом, святым городом, была долина Ге Инном, где язычники приносили человеческие жертвы. Иудеи считали, что такое место годится только для того, чтобы сжигать там мусор. Позже оно стало метафорой ада, духовной помойкой мирозданья. Бог не оставляет отходов, мы — оставляем, а Божий мир должен очищаться от таких отбросов духа, как себялюбие, злоба, жадность, трусость или похоть. Если мы не отождествляем себя с этим мусором, нам же лучше, чтобы он сгорел. Если отождествляем, будем гореть сами — не в наказание, просто иначе не получится. На небо мусор не возьмут, и если мы в него вцепились, для нас остается только одно место. Чем гадать, сколько народу в аду, сколько на небе, терзаясь единственной на свете трагедией, запомним лучше: если мы пошли не в ту сторону, можно повернуть.
Что же до вопросов, с которых мы начали, убедимся сперва, любопытство наше вызвано не детским капризом («Не пойду, если гарантий не дадите!»). Послушаем Льюиса:
«Я думаю, — сказал мой друг, — что и на небе есть книги. Только там у нас будут не эти. — Какие же? — спросил я. — Те, которые мы подарили, и те, что у нас зачитали. — Надеюсь, на них не останется пометок и грязных следов? — Не надейся. Но они превратятся в прекрасные заставки и буквицы».
И в заключение о том, что же все это значит. Апостол Павел открывает последнюю карту: «...вся тварь совокупно стенает и мучается доныне; и не только она, но и мы...» (Рим 8:22-23). История — как беременность. Мать- Земля зачала две тысячи лет назад от Отца Небесного. Все знаки, все намеки и отблески — родовые схватки. Что-то они участились; не время ли рожать?
глава 4 поиски кончились. небесная радость.
Пока мы исследовали жажду; исследуем и напиток. Пока мы рассматривали путь, посмотрим и на прекрасный замок. Мы размышляли о месте ссылки, о тоске по дому. Каков же дом?
карта радости
Сейчас мы займемся небесной радостью, удовлетворяющей голод сердца. Но ведь и счастье, даже удовольствие как-то заглушает этот голод. Чтобы различить их, начертим карту души.
Представим «я» как ущелье, у него — два склона, сходятся они только внизу. Один склон — познание, другой — ощущение. Греки проецировали их на Аполлона и Диониса, богов неба и земли, солнца и растительности. Поэтому Ницше называл рациональное в нас «аполлоническим», иррациональное — «дионисийским»[106]. Жизнь нашего «я» — огонь, дающий и свет (Аполлон), и тепло (Дионис).
Разделим ущелье на три уровня. Самый поверхностный, верхний — это тело, вернее — одушевленное тело (ведь мы — живые тела, а не трупы). На этом уровне склоны далеко друг от друга, они четко разделены. Справа — способность чувств получать какие-то данные, слева — инстинкт, побуждающий стремиться к удовольствию, избегать боли (именно его последовательный Фрейд счел основным нашим движителем).
На следующем уровне, посередине — самая душа, т. е. сознание, мысли, чувства. Они познают истину и стремятся к счастью. Счастье глубже удовольствия, как постижение истины глубже чисто чувственных данных. Здесь аполлоническое и дионисийское различны, но ближе друг к другу. Чем глубже знание, тем больше от него счастья, тогда как чувственное восприятие может и не приносить удовольствия.
Глубже всего дух. Здесь, по дну ущелья, бегут живые воды. Многие вообще не догадываются об этом уровне; немало и таких, кто не знает о среднем, втором, и видит в себе (а чаще — в других) только организм, усложненное животное. Словом, получается шесть представлений о человеке. Первые три в основном западные: 1) человек — только организм (это называется материализмом), 2) у него есть тело и душа (дуализм), 3) у него есть дух, душа, тело (так по Библии). Другие три — восточные: 4) тела на самом деле нет, 5) нет и души, 6) нет ничего. Четвертое возможно в индуизме, если относить тело к мнимостям, «майе». Пятое, видимо, есть в Упанишадах — истинное «я» только дух (атман), а он — то же самое, что Бог (брахман), «тат твам аси», «ты — это». Реален только брахман, только дух. Шестое — буддизм с его учением об «анатта» или «неатмане».