Страница 17 из 185
Итак, эпоха возникновения научной картины мира совершенно не соответствует школьно-привычным представлениям о постепенном "ослаблении религиозного восприятия мира и укреплении казуальных, рациональных представлений о мироздании. Напротив, лютеранство, кальвинизм, многочисленные протестантские секты довели до накала религиозно-аскетическое мироощущение. Обращение к внимательному изучению природы являлось средством очищения души, аскезы, борьбы с низменными помыслами и желаниями"182. Потому "парадокс научной революции состоял в том, что те, кто внес в нее наибольший вклад (в основном это научные новаторы от Коперника до Ньютона), были наиболее консервативны в своих религиозных и философских взглядах"183.
Версия конфликта Церкви и науки не может объяснить самого факта становления науки как социального института.
То, что научное сообщество «институционализировалось», то есть стало уважаемым и финансируемым общественным институтом, означает, что общественное мнение, точнее – мнение элит, в ту пору несомненно контролируемое Церковью, - благоприятствовало научному образу мышления184.
Механицизм, лежавший в основе первой научной парадигмы, был тем симпатичен христианскому стилю мысли, что он объяснял природные процессы без сомнительных апелляций к желаниям тех или иных духов.
Механицизм дал возможность уйти от аристотелевской объяснялки «природа не терпит пустоты». Ведь если природа что-то «терпит», а чего-то «не терпит», то, значит у нее есть душа. Та самая Anima Mundi. Но это как раз базовый тезис язычества и оккультизма.
В физике Аристотеля предлагается такое объяснение полета стрелы: Тетива выталкивает стрелу. Стрела движется вперед и раздвигает воздух. За оперением стрелы возникает пустота. Но природа не терпит пустоты, воздух схлопывается и выталкивает стрелу дальше. Стрела снова раздвигает воздух. Снова за ее оперением возникает пустота, снова природа не терпит пустоты…
Как разнились между собой архаичное и новоевропейское, научное понимание одних и тех же феноменов, можно пояснить и на примере школьных «сообщающихся сосудов». Почему в сообщающихся сосудах вода переливается из более полного в более пустой? Аристотелевское объяснение (природа боится пустоты) в восприятии Бойля слишком антропоморфно. В самой материи, возражает Бойль, нет ни разумности, ни источника движения. Если природа боится пустоты - значит у нее есть душа, значит человек неотличим от природы. Но если человек неотличим от мира, то почему же лишь он на Суде отвечает за себя? Тут одно из двух - или вода должна нести не меньшую, чем человек, ответственность за свои поступки, страхи и предпочтения. Или человек должен быть таким же безответственным, как вода. Последнее означает, что нет воздаяния, а, значит, нет основания и для нравственности. Поскольку же Бойль убежден в необходимости нравственной ответственности человека - он ищет нетелеологических и неантропоморфных, то есть неаристотелевских объяснений поведению воды. Вывод: вода поднимается не из-за боязни пустоты, а из-за разности давлений. Эту цепочку аргументов Бойля можно выразить кратко в силлогизме: вода в запаянной трубке поднимается из-за разности давления, а не из-за боязни пустоты, следовательно, еретики не могут утверждать, что душа смертна185.
Антиаристотелевские аргументы Бойля были включены епископом Барнетом в "Свод 39 статей церкви Англии" получив место в официальной английской теологии, и, таким образом, в Англии механицизм приобрел официальную социальную санкцию, постоянную прописку.
Итак, научная, механицистская модель объяснения природных процессов была востребована напряженно-религиозной, ригористической атмосферой эпохи Реформации для того, чтобы вытеснить из университетской культуры языческие объяснялки, возрожденные в предшествующую эпоху - эпоху Ренессанса.
Инквизиторы и математики делали одно дело и поддерживали друг друга. Они вместе боролись с «демонами».
Как на самом деле происходило взаимодействие религии и науки при зарождении последней, можно изучить по книгам:
Выгодский М. Я. Галилей и инквизиция. М.-Л. 1934.
Гайденко П. П. Эволюция понятия науки. Т. 1 М. , 1980. Т.2 М., 1987
Гайденко П. П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М., 2000.
Гурев Г. А. Коперниканская ересь в прошлом и настоящем. М., 1933.
Йейтс Ф. А. Джордано Бруно и герметическая традиция. М., 2000.
Кимелев Ю. А. Полякова Н. Л. Наука и религия: историко-культурный очерк. М. 1988.
Кирсанов В. С. Научная революция XVII века. М., 1987.
Косарева Л.М. Коперниканская революция: социокультурные истоки. Научно-аналитический обзор. М., ИНИОН, 1991.
Косарева Л. М. Генезис научной картины мира. М., ИНИОН, 1985.
Косарева Л. М. Социокультурный генезис науки Нового времени. Философский аспект проблемы. М., 1989.
Лернер Л. Госселин Э. Галилей и призрак Джордано Бруно // В мире науки. 1987, № 1.
Ольшки Л. История научной литературы на новых языках. Т.3. М.-Л. 1933.
Рожицын В. С. Джордано Бруно и инквизиция М., 1955.
Фантоли А. Галилей. В защиту учения Коперника и достоинства Святой Церкви. М., 1999
Шрейдер Ю. А. Галилео Галилей и Римско-Католическая Церковь // Вестник истории естествознания и техники. 1993, №1.
Яки С. Спаситель науки. М., 1992.
Яки С. Бог и космологи. М.1993.
Вопросы истории религии и атеизма. Сборник статей. Вып. 1. М., 1950.
Современные зарубежные исследования по философии и генезису науки (позднее средневековье и возрождение) М., ИНИОН,1980.
Социокультурные факторы развития науки (по материалам историко-научных исследований). Сборник обзоров. М., ИНИОН, 1987
Философско-религиозные истоки науки. М., 1997
ВО ЧТО ВЕРИТ УЧЕНЫЙ?
На школьной скамье нам говорят, что современную науку породило накопление эмпирических данных и отдание предпочтения опыту перед абстрактными метафизическими теориями. На деле все обстояло наоборот. Сумма фактов, которыми располагали европейские ученые на пороге Нового времени, принципиально не отличалась от набора познаний античных или индийских, арабских или китайских естествоведов.
Прорыв произошел в астрономии. Но в астрономии более, чем где-либо прогресс в знаниях зависит от прогресса в средствах наблюдения. А вот именно этого не происходило от Птоломея до Коперника. Коперник формулирует свою модель в 1511 году. Телескоп изобретен Леонардом Диггесом, причем его сын (а отнюдь не Галилей) первым направил телескоп на звезды - между 1540 и 1559 годами. Галилей же впервые направил телескоп на небо в январе 1610 г. Значит, коперниканская революция произошла за столетие до того, как в астрономии появились данные, полученные с помощью нового средства наблюдения. Значит, не накопление фактов само по себе совершило прорыв к принципиально новой научной парадигме. Значит, нельзя объяснить первую научную революцию по интерналистской модели Куна. (Еще более это становится очевидным, если знать, что другой величайший астроном – Кеплер – страдал монокулярной полиопией: любой предмет представлялся ему расщепленным на множество образов и потому самостоятельных наблюдений он вести просто не мог186).
Никакого "кризиса системы Птоломея" не было и в помине. "Можно отметить, что кризис системы Птоломея, вызванный ее меньшей точностью по сравнению с системой Коперника или ее чрезвычайно сложностью, является не простом мифом, но даже извращает реальное положение дел"187.
К 1500 г. европейская астрономия едва достигла такого уровня, чтобы понять и оценить птоломеевское наследие – и уж тем более не могло быть речи о кризисе188. "Поначалу система Коперника описывала движение планет менее точно, чем теория Птоломея. С момента возникновения и до открытия Галилеем фаз Венеры, то есть более полувека, вообще отсутствовали прямые экспериментальные подтверждения движения Земли"189. Это значит, что собственно научных аргументов для смены парадигмы было явно недостаточно.
Даже в конце 17 века Ньютон предоставляет читателю самому выбрать из двух "гипотез". А ведь в протестантской Англии не действовало ватиканское осуждение гелиоцентризма 1616 года – и, значит, причина отторжения коперниканства академической средой была чисто научная190.
Не внутренние потребности развития самого научного знания привели к новому теоретическому прорыву. Причины были экстерналистскими, то есть внешними по отношению к самой науке. Экстерналистская модель истории науки полагает, что наука есть часть культуры, а потому многие особенности развития определяются вненаучными, но социокультурными факторами. Самая известная в России экстерналистская модель – это марксизм. Там перемены в экономике вызывают рождение науки. Приложима ли марксова теория к объяснению именно этого социокультурного сдвига – вопрос отдельный191. Сейчас же попробую изложить другую, но тоже экстерналистскую модель рождения науки.