Страница 14 из 185
Метафизическое пространство не совпадает с пространством физическим. Иерусалим находился на задворках Римской империи (что уж говорить о Вифлееме или Назарете) - но там произошли центральные события человеческой истории. "Мал Вифлеем, но Христоносен" - пишет св. Григорий Богослов148. Москву без оговорок можно называть центром Российской Федерации, хотя географический центр ее находится где-то на Урале. "Осевое время", о котором говорит Ясперс, совсем не есть хрологическая точка, равно удаленная от начала истории человечества и от нашего дня.
Когда я только поступил в семинарию, на первой же неделе нам, новичкам, была прочитана лекция о Троице-Сергиевой лавре. Отец Андроник Трубачев (внук о. Павла Флоренского) хотя и читал спокойно и размеренно, все же разбудил нас, когда сказал, будто «в центре Троицкого собора стоит рака с мощами преподобного Сергия». Мы, живущие в Лавре уже целых две недели, тут же решили поправить монаха: «батюшка, рака-то ведь не в центре, а у правой стены стоит!». Но о. Андроник спокойно ответил: «Братья, подумайте, а что же еще может быть центром Троицкого собора, как не его главная святыня –рака с мощами Преподобного?». И продолжил: «А сам Троицкий собор стоит в центре нашей Лавры…». Тут снова мы не стерпели очевидной неправоты: «Ну что же это с Вами сегодня? Тот храм, что стоит в центре Лавры, Успенский собор называется. А Троицкий собор – он же в левом углу, внизу!». И снова – невозмутимая реакция о. Андроника: «Ну, подумайте сами, братья, что же еще может быть центром Троице-Сергиевой Лавры как не Троицкий собор с мощами преподобного Сергия!». И завершил: «А сама Лавра находится в центре России». Тут, наконец, поняли и мы, о чем идет речь и уже не стали бросаться к картам, чтобы линейками вычислять географический центр нашей страны…
В общем, смысл и геометрия – не одно и то же, а замысел – еще не точка. Таким образом, "не библейская космогония и космология ставят землю в центре, но библейская телеология"149.
В 17 веке произошел казус контекстуальной беспризорности. Суждение, справедливое в одном контексте (сугубо астрономическом) было воспринято как сохраняющее свою безусловную значимость и в совершенно инородном контексте - метафизическом, философском. Конечно, аргументы богословов, с Библией в руке уверявших астрономов, что по молитве Иисуса Навина остановило свой бег именно Солнце, а не земля, неубедительны. Но «первым начал» Бруно. Именно он из коперниканской гипотезы попробовал сделать метафизические выводы. Граница была стерта – и последовало «ответное вторжение» богословов в мир астрономии. А затем - и ссылки составителей "забавных библий" на упомянутый библейско-эпический текст как на свидетельство вопиющей антинаучности Библии. С таким же успехом можно было утверждать, что граф Толстой был убежденным геоцентристом, ибо описывал, как солнце вставало над полем Аустерлица. Не менее успешно можно разбирать антинаучность стихотворения. Например, "Люблю грозу в начале мая": "Вот дождик брызнул, пыль летит, повисли перлы дождевые, и солнце нити золотит". Ну да, дождевые капли не могут висеть, а солнце не может наводить позолоту...
Как «смиряется» человек именно при отказе от геоцентризма, видно из такого, например, атеистического текста: «Если миров много, если наше человечество является лишь одним из несчетных человеческих муравейников, разбросанных по всем частям беспредельной вселенной, то становится совсем нелепым мнение, что оно составляет цель и конечную заботу бога»150. В общем-то аргумент глупый. С тем же успехом можно сказать, что поскольку людей стало больше, нежели первая пара, то нельзя верить в то, что у Бога хватит ума, чтобы проявлять заботу о жителях мегаполисов…
А вот пример уже литературный:
«Первым донесся голос отца Брауна:
— ... то, что имели в виду средневековые схоласты, когда говорили о несокрушимости небес.
Высокий священник кивнул склоненной головой.
— Да, — сказал он, — безбожники взывают теперь к разуму. Но кто, глядя на эти мириады миров, не почувствует, что там, над нами, могут быть Вселенные, где разум неразумен?
— Нет, — сказал отец Браун, — разум разумен везде. Высокий поднял суровое лицо к усеянному звездами небу.
— Кто может знать, есть ли в безграничной Вселенной... — снова начал он.
— У нее нет пространственных границ, — сказал маленький и резко повернулся к нему, — но за границы нравственных законов она не выходит. Истина и разум царят на самой далекой, самой пустынной звезде. Посмотрите на звезды. Правда, они как алмазы и сапфиры? Так вот, представьте себе любые растения и камни. Представьте алмазные леса с бриллиантовыми листьями. Представьте, что луна — синяя, сплошной огромный сапфир. Но не думайте, что все это хоть на йоту изменит закон разума и справедливости. На опаловых равнинах, среди жемчужных утесов вы найдете все ту же заповедь: "Не укради".
Но высокий молчал как-то странно. Наконец тот сказал совсем просто, еще ниже опустив голову и сложив руки на коленях:
— А все же я думаю, что другие миры могут подняться выше нашего разума. Неисповедима тайна небес, и я склоняю голову. — И, не поднимая головы, не меняя интонации, прибавил: — Давайте-ка сюда этот крест. Мы тут одни, и я вас могу распотрошить, как чучело».
Высокий священник оказался переодетым вором. Но отнять сапфировый крест ему не удалось, потому что его собеседник уже задолго до этого понял обман. По какому критерию? - «Теория моего дела помогла мне понять, что вы не священник. - Какая еще теория? — спросил изнемогающий Фламбо. — Вы нападали на разум, — ответил Браун. — Это дурное богословие»151.
Вот эта логика: «мир бесконечен, мы не в центре, а в темном закоулке, и, значит, теперь всё можно!» и была предчувствована инквизицией в ее антикоперниканском повороте.
Понимание религии как связи личного Бога и личностного человека действительно требует признать мир антропо-гео-центричным. Точнее, христианство – Богоцентрично, но Бог христианства Сам антропоцентричен, поскольку действует ради человека. Оттого антикоперниканец Риссиоли в 1651 году и сказал: «Природа человека возвышеннее природы Солнца»152. Против гелиоцентризма выступали как раз из гуманистических соображений153.
Форма выражения неприятия, конечно, могла быть и иной. Но как бы ни был неприемлем сам факт гонений, сам по себе он не делает истиной гонимую позицию.
Гелиоцентризм лишал вселенную человеческой соразмерности. И не случайно такие люди как Паскаль и Мильтон154 не принимали гелиоцентрической космологии, не оставляющей места для драмы христианской жизни.
В наш век неприятие философии гелиоцентризма высказывал А. Ф. Лосев: "Механика Ньютона построена на гипотезе однородного и бесконечного пространства155. Для меня это значит, что мир - абсолютно плоскостен, невыразителен, нерельефен. Неимоверной скукой веет от такого мира. Прибавьте к этому абсолютную темноту и нечеловеческий холод межпланетных пространств. Что это как не черная дыра, даже не могила и даже не баня с пауками, потому что и то и другое все-таки интереснее и говорит о чем-то человеческом. То я был на земле, под родным небом, слушал о вселенной "яже не подвижится". А то вдруг ничего нет: ни земли, ни неба "яже не подвижится". Куда-то выгнали в шею, в какую-то пустоту. Читая учебник астрономии, чувствую, что кто-то палкой выгоняет меня из собственного дома. А за что?"156.
Но эти последствия из механицистской картины мира станут ясны лишь много позже. А вот гелиоцентризм при своем гуманитарном истолковании к подобным выводам приводил быстро.
"Журналисты" и популяризаторы этого времени воспринимали не суть научных предположений, они в возникшей дилемме видели не прорыв науки к новому знанию, а свидетельство неспособности самой науки дать четкие ответы. Учение Коперник было на руку быстро растущей идеологии скептицизма и неверия в человеческие силы.
Все в новой философии сомненье:
Огонь былое потерял значенье,
Нет солнца, нет земли - нельзя понять,
Где нам теперь их следует искать (Дж. Донн )157.
В сознании по крайней мере некоторых европейцев этой эпохи релятивизация астрономического положени их Родины связывалась с этической релятивизацией, с разрушением веры в абсолютную истинность и единственность традиционных этических норм, организующих отношения людей158. Не осознав этого, трудно понять резкую реакцию церковного Рима на гелиоцентрическую астрономию.
Линн Уайт замечает, что в эту пору европейцам была свойственна одержимость сюжетами, относящимися к смерти (началась эта «мода» раньше – с 1300 года – как раз с Возрождения – но пика достигает в начале 17 столетия). Развивается символика отчаяния. Некрофилия была столь распространена, что любой протест против жестокости считался аморальным. «Любая из стихий чиста. А наши души с грязью пополам», - написал поэт этого века159.