Страница 65 из 84
оказывается решительно прегражденным. Вместо запрятанного нами зерна мы предлагаем
скорлупу, необходимую правда для роста и здоровья зерна, характерную для него, но саму
по себе вовсе не утоляющую голода и не возбуждающую ни малейшего духовного
аппетита.(10)
Я невольно вспоминаю, какое чувство вызывали во мне школьные руководства, когда я,
сознательно придя к церкви и прожив некоторое время в недрах её, решил заглянуть в
учебники и академические лекции. Я чувствовал, что чтение это умаляет моё религиозно-
нравственное достояние. Это наблюдение даже смутило меня, но по счастью одно
авторитетное духовное лицо успокоило мою смятенную душу...
Какие же положительные выводы можно и должно сделать. стоя на почве ''опытного
Богопознания?''
Первое, чрезвычайно важное и существенно необходимое следствие пользования указанным
методом —собственное душеспасение каждого из нас. Разве не громадной, единственной,
можно сказать, важности дело — опытно познать то, что принималось раньше по вере слуха?
Разве не великое благо собственными очами узреть ту страну, в которую предлежит нам
переселиться по оставлении храмины тела, если, конечно, Царь той страны примет нас к
Себе? Разве не безмерное счастье видеть, слышать, осязать Того, общение с Кем должно
служить источником нескончаемого блаженства? Разве не великая радость достичь
непостыждающей надежды, которая держится не на легкомысленном ''авось'', а на глубоком
приобщении к Самому Источнику спасения?
Второе следствие то, что и ближних наших мы сможем, призывать в чудный свет
животворящей и обновляющей, в Боге сокровенной, но верным рабам Христовым
ощутительно открывающейся истины, а не к сухим и малопонятным. (без указанного опыта)
умозрениям, не к голой морали или богослужебной эстетике.
Стоя на указанном пути мы, естественно, с большим разумением, проникновением,
смирением и кротостью будем относиться и к противникам нашим.
Если легко произнести суд над другим, с точки зрения правоверия, то гораздо труднее
сделать это с точки зрения православия. Если при первом легко поддаваться
мусульманскому фанатизму, то при втором не трудно с сокрушением взирать на себя и с
кротостью относиться к другому.
Конечно, легче на основании отвлеченных формул определить степень виновности
подсудимого, чем вдунуть в него дыхание жизни Христовой. Но значит ли это, что нужно и
позволительно первое предпочитать второму?
Ведь в сущности, всеми противниками Церкви владеет тот или иной дух. И
противопоставлять ему можно дух же, а не слово. Каждый из нас знает по собственному
опыту, как бездейственно чужое слово, если оно дисгармонирует с нашим настроением, не
будучи само полно сильнейшего настроения. Оно, как пробка из воды, выталкивается этим
настроением. Чтобы победить несогласного, нужно заразить его известным самочувствием.
Если нет последнего, тщетно слово...
Я, например, читал одному пашковцу из творений Св. Симеона Нового Богослова, и он
приходил в изумление и умиление от слов этого богоносного мужа...
Один врач, бывший революционер, говорил мне, что «когда он думал, что уже нет нигде
новых источников жизни, случайно прочитанная им фраза Исаака Сирина приковала к себе
его ум своей глубиной, а сердце своей силой». Св. Исаак показал ему, по его словам,
''реальность бытия иного мира''. Вот он — дух истинного миссионера-отшельника, из
пустыни VI века пробивающего брешь в сердце современного интеллигента!
Та же черта опытного Богопознания в писаниях святоотеческих поразила Киреевского,
который так выразился в одной из своих статей: «Свв. Отцы говорят о стране, в которой
были».
Ища для себя в Церкви прежде всего правильного устроения души по Богу, истинного
обновления и возрождения, действительного приобщения Самому Христу Господу, мы
встанем в более правильные отношения, разумнее, глубже, проникновеннее отнесемся и к
людям чуждым христианства, и, тем более, к исповедующим Христа, пришедшего во плоти,
но не согласным с нами в путях следования Ему.
Ведь собственно, каждое христианское общество ставит главной своей задачей —
наилучшее устроение души человеческой, т. е., наиболее согласное с волей Божией.
Следовательно, существенная сторона задачи есть нечто сокровенное, не поддающееся
никаким рассудочным определениям, ускользающее от них, как ускользает чувство из
рамок холодной формулы.
Стоя на почве психологической, т. е., на почве православного(11) религиозного опыта, мы
достигнем двоякой цели и оградим себя от двоякой неправды — по отношению к себе и
относительно других.
Себя мы неизбежно должны будем тщательно испытывать и истязательно вопрошать: «в
вере ли мы (2Кор. 12, 15)? Точно ли прославляется Господь в душах и в телах наших
(1Кор. 6, 20)?» Должны будем заботливо простираться вперед, забывая задняя (Фил. 3, 13),
дабы не утратить живого критерия истины, который хранить и изощрять можно только
путем трезвенной жизни и непрестанного внимания себе.
К своим собеседникам или противникам мы необходимо должны будем проявлять
особенное внимание, терпение, проникновение, чтобы определить степень их реального
приобщения Истине, т. е. жизни Христовой.
Конечно, повторяю, легче, а потому и соблазнительнее устраивать для несогласных
Прокрустово ложе и, прилагая к ним мерку внешних догматических определений, одних
растягивать, а других укорачивать, легче, чем, вникая в их действительное религиозно-
нравственное содержание, исправлять ложное и восполнять недостающее. Легче, но какой
плод приносит собою этот легкий путь?!
Измена наша истинному пути Богопознания имеет своим следствием то, что, с одной
стороны, мы не способны бываем видеть положительного и ценного достояния одних наших
противников (напр. католиков и отчасти протестантов),с другой—мы нередко вступаем в
борьбу с другими недругами нашими, стоя с ними на различной почве, и потому обрекаемся
на взаимное непонимание. Если в первом случае, когда мы, например, упускаем из вида в
католичестве положительные типы святости, мы совершаем вредную несправедливость, то
во втором, как например, в отношении к Толстому, неверующим людям науки и некоторым
сектантам, мы впадаем в не менее вредную нелепость, подобную измерению кубического
тела плоскостью.
Например, ведется с Толстым спор на почве догмата, вне всякой связи этого последнего с
нравственностью, когда для Толстого суть христианства в морали.
Или: неверующему эмпирику предлагается догматическая система, отрешенная от всякой
мысли об опыте.
Или: хлысту, всем существом своим утверждающему свое равенство со Христом или
Богородицей, живо (хотя и иллюзорно) чувствующему это равенство, холодно
разъясняется правовое учение о втором лице Св. Троицы и о лице Богоматери.
Вместе с утратой истинного пути к Богу (в науке и жизни) риза Христова стала раздираться.
Но Господь, хранящий Церковь Свою и из злого выводящий благое, самое раздирание
обращает в укрепление. И толстовство, и пашковщина, и всякое иное сектантство,
философский и экономический материализм, и многое другое являются печальным, но
неизбежным коррективом современного христианства, частнее сказать — православия. И мы
— православные обязаны, вдумавшись в эти явления, принять их к сведению, как урок и как
упрек себе.
Нечего скрывать, что Толстой, например, всколыхнул стоячую воду нашей богословской
мысли, заставил, встрепенуться тех, кто спокойно почивал на подушке, набитой
папирусными фрагментами и археологическими малонужностями. Он явился могучим
протестом, как против крайностей учредительных увлечений 60-х годов, так и против
мертвенности ученого догматизма и безжизненности церковного формализма. И спаси, и
просвети его Бог за это! — Как ни однобоко(12) почти всё, что вещал нам Толстой, но оно,
это однобокое, было нужно, так как мы — православные забыли эту, подчеркнутую им,
сторону Христова учения, или, по крайней мере, лениво к ней относились. Призыв Толстого
к целомудрию (тоже, правда, однобокому), воздержанию, простоте жизни, служению
простому народу и к ''жизни по вере'' вообще — был весьма своевременным и
действительным.
И мы должны, отвергнув всё неправое в его писаниях, принять к сведению и, главное, к
исполнению то доброе, что он выдвигал в Евангелии в укор нам, а вместе с тем, должны
показать, что истинное разумение, а тем более достижение нравственного идеала Евангелия
возможно только при условии правой веры, т. е., в Церкви.
Сектантам с их исканием живого Христа и естественным протестом против крайностей