НАШ КАЛЕНДАРЬ

Пусть ин­теллигент спросит себя, чего он больше хо­чет: чтобы его любили или - чтобы он лю­бил. А самая высокая степень любви - это любить тех, кто не любит тебя, то есть и вра­гов. Некоторые воображают, что они имеют такую любовь, но на самом деле это - ил­люзия, которой они тешатся. С заоблачной высоты своей пустой фантазии такие гордецы низвергаются на землю, но при этом твер­дят: «Как я любил людей, а они отплатили мне неблагодарностью» - при том, что на самом деле они никогда никого не любили.

Любовь, о которой разглагольствует мир, представляет собой сублимацию* страстей, это - трансформированная чувственность, которая обязательно разделяет мир на своих и чужих. У человека могут ослабевать опре­деленные душевные напряжения, «снимать­ся» психические фобии, когда человек чув­ствует, что его любят, но это - душевная ра­дость, а как всё душевное, она не глубока.

* Сублимация - здесь: «возгонка» страстей и за­мещение ими любви.

Истинная любовь не берет, а отдает. Но в том и тайна духовной любви, что, чем боль­ше она даёт, тем больше она приобретает. Когда враг человека становится как бы час­тью души человека, то человеку кажется, что он приобрёл весь мир. Это - величие Церк­ви, которого не видят те, кто мечтает об од­ном - избавиться от страдания.

Два ученика Христа просились быть ря­дом с Ним в Небесном Царстве, а Господь сказал в ответ: чашу, которую пью, и вы бу­дете пить (Мф.20,23). И эта чаша - чаша страдания. А современный человек желает получить Небесное Царство без сво­ей собственной Голгофы, даже больше - современный человек только и ищет, как из­бежать Голгофы.

Человека может утвердить в вере молит­ва. Один из святых сравнивал молитву со сверкающим мечом Гедеона (Суд.6,11-8,32), но современный человек мало спосо­бен к молитве, он не готов жертвовать для неё внешними впечатлениями и поэтому во время молитвы, под гнётом помыслов, не понимает собственных слов. Между тем свя­тые отцы говорили, что на небе слышен го­лос не уст, а сердца. А у современного чело­века сердце почти всегда отключено от мо­литвы, сердце молчит, оно живёт своей автономной жизнью, и поэтому молитва ста­новится внешней и фальшивой. Но без мо­литвы вера теряет внутренние свидетельства, становится только теорией, пусть и теорией с определённой степенью достоверности, но все-таки теорией, а не жизнью. Без молитвы Душе недоступен личный Бог, живой Бог. Интеллигент, приходя в храм, должен понимать что уж кому-кому, а ему-то как раз нужно много трудов и усилий, чтобы дойти до местной степени духовности. Способен ли интеллигент на такой подвиг?!

Для современного интеллигента, воспи­танного в традициях гуманизма, оказывают­ся непонятными и правила Церкви, запреща­ющие молитвенное и евхаристическое обще­ние с еретиками. Интеллигенту кажется, что в этих правилах проявляются духовная гор­дость, самоизоляция, нетерпимость и отсут­ствие христианской любви. Он уверен, что эти правила представляют собой позднейшие прибавления к учению Христа, которые ис­кажают сущность Евангелия. «Это средневе­ковый фанатизм, от которого Церковь упор­но не хочет отказаться»,- говорят интелли­генты и стараются противопоставить учению Церкви своё понимание любви и добра, толь­ко любви - без Бога - и добра - без отри­цания зла. «Мы верим в одного Христа,- говорят господа гуманисты,- а церковные ка­ноны - это только перегородки». Надо сказать, что сам гуманизм по существу свое­му нерелигиозен и индифферентен; он вы­ключил человека из жизни Церкви ещё до того, как тот формально покинул Церковь. Гуманист перестал понимать, первое,- что такое догматы, второе,- что такое молитва. Более того, само слово догмат носит в сознании гуманиста отрицательный оттенок, как нечто косное, неподвижное, убивающее мысль и творчество. Между тем догмат - это Откровение Бога о Себе Самом, та вечная истина, облачаемая в человеческое слово, которая даёт человеку свет и умственное не­тление.

Искажение догмата - это искажение образа Христа в душе человека, ложный дог­мат - это ложный образ Бога, а духовная ложь - это темный лик сатаны. Гуманисту кажется, что все конфессии верят в одного Бога; но в том-то и заключается трагедия, что ереси и секты верят в другого Бога, хотя бы и называли его Христом, хотя бы и знали наи­зусть Евангелие. Господь сказал о поклоне­нии Небесному Отцу. Современный человек привык смотреть на философские суждения как на нечто недостоверное, как на научные гипотезы, как на временную модель, нужда­ющуюся в постоянном обновлении. Под этим ракурсом он обычно рассматривает дог­маты и поэтому считает, что учение Церкви сложно модернизировать, чтобы согласовать его с принципами современного гуманизма.

Но здание церковной догматики - это единый монолит: искажение одного догмата ведёт за собой деформацию всего строения. Мы не признаем единства вне истины. Мы считаем, что вне истины не может существо­вать самой любви. Гуманисты редко понима­ют значение Евхаристии как принципа единства Церкви, единства по образу Святой Тро­ицы. Церковь - это не союз, не соглашение, не ассамблея, а духовное единство живого организма. Ересь - это инородное тело в жи­вом организме, и если это тело не будет от­вергнуто, то оно приведёт весь организм к смерти. Литургическая молитва - это осу­ществление духовного единства. Сознатель­ное единство с еретиками делает православ­ных солидарными с ересью и ответственны­ми за неё. Современный человек, как мы уже говорили, путает молитву с медитацией, то есть с размышлением, с самопогружением. Медитация - это субъективное психологическое состояние, а молитва - это великий треугольник, вершина которого - Бог, а ниж­няя линия - люди, соединенные единой верой, единым упованием.

Евхаристическая молитва соединяет при­сутствующих в храме в один живой духовный организм, в одно мистическое тело Христа.

Святые отцы выражают это единство с по­мощью такого образа: христиане похожи на зёрна пшеницы; во время молитвы эти зерна растираются жерновами, становятся мукой, смешиваются друг с другом, и из этой муки выпекается единый евхаристический хлеб. Молитва с еретиками - это хлеб, в который попали плевелы. С еретиками невозможно единство. Догматы - необходимые условия для духовного единства. Этого не может по­нять современная интеллигенция, для кото­рой догмат - только теория, притом созданная-де в процессе эволюции. Мистически не пережив догмата как Божественного Откро­вения, не почувствовав его достоверности во внутреннем религиозном опыте, не под­чинив свой малый разум великому разуму Церкви, интеллигенты подходят к догмати­ке не как к Божественному Откровению, а как к философским тезисам, то есть резуль­тату интеллектуального творчества.

Что главное в христианстве? Если спро­сить интеллигентов, они ответят, что нрав­ственная сторона его учения. Но и здесь противоречие. Мало кто из интеллигентов решается жить по заповедям - нравственным догматам: большинство удовлетворяется нравственным компромиссом, который в сущности своей безнравственен.

Что же влечёт интеллигента к христиан­ству? С одной стороны, внутренняя неудовлетворённость: человек чувствует, что живет неправильно, что он одинок и несчастен, и он ищет выхода из тупика. Жизнь в Церкви представляется ему как некая альтернатива его наличному состоянию (состоянию охва­ченности пошлыми страстями, которые без­раздельно владеют интеллигентом),- как альтернатива чувству безысходности и разо­чарования. С другой стороны, интеллигента влечёт к Церкви мистическое чувство, живу­щее в человеке. Человек ощущает таинствен­ную красоту Евангелия, догадывается о су­ществовании неизвестного для него мира, но, увы, пытается проникнуть в этот мир не с помощью изменения всей своей жизни, а с помощью интеллектуальных усилий. Ещё не войдя в Церковь, интеллигент уже требу­ет реформ, которые сделали бы для него по­нятными жизнь и учение Церкви. Для гума­ниста догматов веры не существует. Для них только один догмат - это «живой» человек, притом абстрактный человек. Поэтому гума­нисты и возмущаются, что в Православной Церкви нельзя молиться вместе с еретика­ми и иноверцами. Для современного интел­лигента Церковь - это группировка, а не единство. Он ищет в такой группировке со­лидарности, защищённости, взаимопомощи, аудитории, ищет возможности поговорить, только поговорить, о вере - в общем, он ищет привычного интеллектуального уюта.