Страница 8 из 48
Вспомнила нашу кошечку Снежанку. Вспомнила маму, дом. Поплакала. Написала письмо маме. Опять все наврала. Бедная моя мамочка, если бы ты только знала, что Василек твой уже завял, затоптан в грязь башмаками. Нет, этого ты не узнаешь. Никогда! Никогда я не скажу тебе этого. Ты ведь не перенесешь. Думай, что у твоей дочурки все хорошо, все прекрасно, все лучше всех! А вдруг я вырвусь еще из этой грязи, мама?
Сходила, отправила маме письмо авиапочтой. Когда вернулась, мамаша предупредила, что звонил какой-то ранний клиент и, чтобы мы, то есть те девчонки, кто был дома, приготовились на всякий случай. Клиент обещал приехать. А если он меня выберет? Это что ли то "важное", чего так ждало сердце?
Мне страшно жить. Крылья сломаны. Это - приговор. Разве можно что-нибудь изменить? Жизнь кончилась, не начинаясь. Я все чего-то искала, чего-то ждала. Вот завтра будет лучше, вот завтра... А оказалось, что все лучшее было раньше, в детстве, и ушло безвозвратно. Я все ждала близкого человека, все искала его. Не там искала? Может быть, не там... Искала я любовь настоящую, а нашла продажную. Была у меня мама, а теперь "мамаша".
А если и меня кто-то искал или ищет? Разве здесь он меня найдет? Разве здесь он станет меня искать? Господи, где я? Да я ли это? Я. Усталая, раздавленная, отравленная, мерзкая, но - я... И никуда мне от себя не деться. Пожалуйста, найди меня, кто-нибудь. Тот, кто ищет, найди меня.
Может быть, нужно замолчать? И вдруг раздастся его голос. Очень тихий и слабый. Ведь и тот, кто ищет меня, тоже устал и изранен. Он долго шел, очень долго. А я так суетилась, так шумела, так взывала о помощи, что слышала только собственный крик и не слышала его голоса. Кто-нибудь, пожалуйста, найди меня. У меня нет больше сил ждать.
Забежала Анжелка. Она подслушала. Говорит, там какой-то сумасшедший клиент приехал и требует именно меня! Поэт какой-то! Ужас! Главное, днем! При свете. Как стыдно! Кому молиться? Куда бежать? Может быть, убить себя... или его? Не смогу, а то убила бы того, самого первого... - Князя! А может быть, смогу? Смогу!
Глава десятая
Встреча
В коридоре послышалось хихиканье мамаши: - ...люди солидные ближе к ночи заглядывают.
"Ведет! - поняла Василиса. - Ну веди, веди его сюда".
Василиса отложила дневник и, как в кино при замедленной съемке, достала из своей кожаной сумочки выкидной нож. Нажала кнопку. Пружина выплюнула блестящее лезвие. Несколько секунд Василиса смотрела на нож, как удав на флейтиста, а потом резко метнулась и прижалась к стене, рядом с входом в комнату, чтобы вошедший не увидел ее за дверью.
Дверь распахнулась. Мамаша с очередной глупой шуткой втолкнула какого-то парня и захлопнула дверь. Парень стоял почти посередине комнаты, спиной к Василисе, и беспомощно мял руки. Василиса бегло осмотрела его со спины. Ее взгляд упал на завиток русых волос выбившихся из-за розового уха. "Вот сюда, за ухо, ударь его", - оглушил Василису внутренний голос. Но это не был ее голос. "Чей это знакомый противный голос?" - подумала она. "Ударь его ножом за ухо, под завиток", - настаивал голос. "Это голос Князя! - догадалась Василиса. - Я что, с ума сошла?!".
- Будь ты проклят, Князь! Будь проклят! - зашептала она голосом, полным ненависти, и со всей силы ударила ножом по стене, к которой прижималась спиной. Лезвие хрустнуло и со звоном упало на пол.
Влас вздрогнул и оглянулся. Перед ним стояла она (!), та самая Василиса, которую он хотел увидеть, которой он жаждал рассказать про Гостя. "Бывает же такое, - думал Влас. - Как будто мое воображение материализовалось. Я такой ее и представлял. Прямые волосы вороньей масти до плеч. Ахматовская челка, наполовину скрывающая высокий лоб. Небольшой прямой нос правильной формы. Глубокие миндалевидные глаза цвета спелой черники. Тонкие изогнутые брови. Белая с нежной синевой кожа. Лет двадцать или немного больше. Она!".
Пораженный внешностью Василисы, Влас словно забыл про нож в руке девушки.
- Ну, что уставился?! - грубо бросила Василиса, - давай, делай то, зачем пришел.
"Надо же, - мысленно недоумевал Влас, - я даже голос угадал! Низкий, бархатный...".
Влас поднял с пола сломанное лезвие, покрутил его в руке и обратился к Василисе:
- Это что, made in China?
- Нет, Тайвань...
- Одно и то же. Это для детской коллекции ножички, а не для дела.
- Тебе-то откуда знать, поэт? - огрызнулась Василиса, а сама настороженно подумала: "Небось, точно маньяк". Потом она прошла мимо Власа, закинула рукоятку ножа в угол комнаты и села на кровать.
Влас подошел к стене, около которой до того стояла Василиса, опустился на корточки, как некогда Гость в камере смертников, и спросил:
- Слушай, чего это вы сегодня все меня поэтом называете?
- Скажи - нет? Небось про какую-нибудь прекрасную незнакомку и про сердечные страсти-мордасти пишешь стишки? Пишешь ведь?
- Да, нет. Я уже давно стихов не пишу. Лет в пятнадцать писал, а сейчас-то мне уже тридцать два.
- Ну и что же ты писал?
- Хочешь, прочту?
- Это ты сам как хочешь. Твое время идет. Ты платишь.
- Вот было у меня такое:
Извините, люди, я не к вам спешил.
Вы ж никто великого в жизни не свершил.
Мне не нужно тихого счастья у огня.
Нужно очень дикое счастья для меня.
- Прямо, Бальмонт, - сказала Василиса более мягким тоном, чем прежде.
- Правда, когда я в зоне был...
- А ты и в зоне был?
- У меня однажды там такое вот сочинилось:
Успокойся, сердце, успокойся
и меня напрасно не тревожь.
Успокойся, память, успокойся,
то, что было в прошлом, не вернешь.
Не вернешь февральский день морозный,
церкви купол, колокола звон,
охраняет прошлое дозорный
и назад тебя не впустит он.
- Красиво... Но грустно. А почему ты февральский день вспомнил?
- Был такой диссидент Богатырев. Его убили и похоронили на кладбище в Переделкино. Я его лично не знал, но мы к нему на могилу с товарищем ездили. Это и был февральский день морозный. Помню белый снежный наст. И церковь белая, как царевна-лебедь. А еще помню, что в тот год почему-то листья с деревьев не все опали. Наверно, ранние холода были осенью. Так и заморозились они на деревьях зелеными...
- Ну, молодец. Настоящий поэт и, может быть, даже неплохой человек. Но как бы там ни было, а дело нужно делать. Время идет. Потом нажалуешься мамаше, что я тебя разговорами отвлекала. Знаю я вас.
- Василиса, ты ведь даже не спросила, как меня зовут.
- У нас не принято. А как тебя зовут? Король Лир?
- Меня зовут Влас... Когда я вошел, ты нож сломала об стенку. Почему?
- Дорогой Влас, или как там тебя зовут на самом деле, - вкрадчиво-ядовитым тоном ответила Василиса, - очень тебя прошу, не лезь мне в душу. Моя душа - запретная зона, огороженная колючей проволокой с электрическим током. Полезешь - убьет.
- Я заметил уже...
Они замолчали. Василиса уткнулась лицом в ладони. Влас тем временем осматривался. Его поразило, что комната Василисы менее всего походила на приют блудницы. Скорее, это была комната десятиклассницы-отличницы. Цветы в горшочках. На окне новогодне-рождественские еловые ветви в большой вазе. Чистота. На полке фотографии родителей, белой пушистой кошки и в самом углу, в тени... Влас напряг зрение. Ошибки не было, - в тени стояла маленькая икона Спасителя.
- Ты что, во Христа веруешь? - нарушил молчание Влас.
Василиса метнула пронзительный взгляд в его сторону:
- Слушай, поэт, тебе не кажется, что это место не самое подходящее для бесед о Христе?
Влас словно ждал команды. Он стремительно подошел к Василисе, крепко сжал ее руку выше локтя и твердо сказал:
- Слушай, девочка, а ты думаешь, камера смертников, где я сидел десять лет назад, была более подходящим местом для таких бесед? Сиди тихо. Я сейчас тебе расскажу что-то очень важное. Не перебивай. Потом можешь все забыть. Можешь считать меня идиотом. Можешь... Но сейчас ты выслушаешь. Поняла? - Влас разжал руку.
- Поняла, - робко ответила Василиса, оцепенев от неожиданной властности странного гостя.
Глава одиннадцатая
Иеромонах Серафим
Лучи заходящего солнца преломлялись в длинных сосульках и, превращаясь в солнечных зайчиков, мельтешили на крыльце приходской избушки. Кот Абрикос с интересом наблюдал за игрой света и время от времени пытался поймать лапой солнечных проказников, но они проскальзывали между когтями.