Монахиня N

В Японии продолжительность жизни составляет 79 лет для мужчин и 85 для женщин – цифры говорят о завидном здоровье, а что едят японцы? преимущественно постное: фрукты, овощи, растительное масло, рис, соевые бобы, рыбу, водоросли и прочие морепродукты; поэтому не страдают ожирением и сердечно сосудистыми заболеваниями.

Мы отвергли заповеданный Богом пот лица , вот и расплачиваемся ранней дряхлостью. Амеба, утверждают, если поместить ее в абсолютно благоприятный для нее раствор, вскоре погибает: живому организму необходимо преодоление трудностей, физические нагрузки, усталость до изнеможения. Из автомобиля, владелец которого отучается пользоваться ногами, многие чуткие к своему здоровью европейцы пересаживаются на велосипед, чтобы «сжигать калории». По одной из версий ряд недугов, болезни сосудов, гипертония являются следствием дефицита движения, гиподинамии; кроме того, адреналин, насыщение крови углекислым газом. Те же японцы в пенсионном возрасте осваивают так называемый экстремальный туризм и альпинизм, предпринимают, например, путешествия к Северному полюсу, рискованные восхождения: в книгу рекордов Гиннеса попал некто Кендзо Миура, поднявшийся на вершины Монблана и Килиманджаро накануне своего 100 летия!

Ах, господа, как полезно помнить: старость ожидает и меня. Непреложное правило: как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними[20]. Только и всего! Поставь себя на место старика, балансирующего на обледеневшей мостовой, беспомощно взмахивая руками, и поймешь, что это совсем не забавно: ощущение уязвимости, неустойчивости, страх падения, вывиха, перелома всегда сопровождает пожилых, особенно на российских дорогах и тротуарах; придет и твой черед выбирать: идти навстречу опасности или сидеть в четырех стенах, ожидая, когда изволят навестить родственники или соседи принесут батон хлеба да пакет кефира, о большем просить неловко.

Страх смерти связан, конечно, прежде всего с боязнью перехода , но какой охватывает ужас от сознания, что поздно, за краткостью оставшегося времени, менять биографию. Каждый обязан подвести итоги; западные психологи призывают «простить себя», но нашему менталитету более свойственно, «с отвращением читая жизнь свою», сначала покаяться, а потом уж смириться с собственной судьбой, спаянной с участью целого поколения. В мироустроении есть порядок и смысл, который приходится принять, даже не понимая; место в истории нам выбирать не дано: на чью то жизнь пришлась война, кто то тратил ее в лагерях, а нынешним выпало всего навсего разделять постперестроечное всенародное уныние. Остается отвергнуть амбиции и согласиться с результатами собственных, пусть скромных, замыслов и трудов.

Социологический опрос в США показал: деньги не прибавляют счастья. А вот выйти из границ своего эгоизма, увидеть чужие бедствия и болезни – весьма полезно и перспективно; милосердие, оказывается, залог душевного здоровья и хорошего настроения: добрые люди депрессиями не страдают. Г.К. Честертон цитирует сказку о поэте, который, задумав самоубийство, отдал свои глаза – не пропадать же добру! – слепому, уши – глухому, ноги – хромому, и, оставшись с одной душой вдруг ощутил великую радость бытия.

Герцен заметил: «эгоизм самохранения страшно черствит старое сердце»; он относит эту характеристику к одной родственнице, которая отказывалась присутствовать на похоронах мужа, дочери, брата, берегла себя от печальных вестей и дожила до девятого десятка «в полном здоровье и с несокрушимым пищеварением», при этом в доме соблюдались посты, читались молитвы, соблюдались и прочие православные установления. Что ж, «каждый получит от Господа по мере добра, которое он сделал», – говорит апостол[21]; утверждение это касается, конечно, не только земной жизни, но и будущей.

к оглавлению

Традиции и тенденции

Все, как было когда то, как будет на свете

и ныне и присно.

Просто все это прежде когда то случалось не с нами,

а с ними,

а теперь это с нами, теперь это с нами самими.

А теперь мы и сами уже перед Господом Богом стоим,

неприкрыты и голы,

и звучат непривычно – теперь уже в первом лице –

роковые глаголы.

Ю. Левитанский.

В сказках, намекающих на реальность, старик обычно олицетворяет знание, мудрость, ум, а также высокие моральные качества: доброжелательность, стремление прийти на помощь: к примеру, лесной царь Ох, тщедушный маленький старичок чрезвычайно кроткого вида, обладает силой вершить судьбы, изменять обстоятельства; в его могуществе и сострадании человеку, может быть, видели черты, сродные образу «Ветхого денми», Бога. В одной русской сказке Старик кротко просит: «Иван Кобылин сын, покорми мене хлебцем, я тебе худым временем пригожусь» – явное побуждение к умилостивительной жертве, способной вызвать благоволение Хозяина волшебного мира.

Баба яга тоже старуха, безмужняя, хозяйка леса, властительница стихий: «вышла на крыльцо, свистнула молодецким посвистом, вдруг со всех сторон повеяли ветры буйные, только изба трясется». Мороз Трескун, или Студенец, предстает как «старик старый, старый, сопливый, сопли с носа висят, как с крыши замерзши»; в мифах северных индейцев подобный персонаж, ледяным холодом убивающий всё живое, враждебен человеку. В фольклоре разных народов встречается старец вредный, злобный, властный, очевидно, отголосок раздражения молодых поколений: старики в сущности владели умом и волей потомков, они передавали молодым полезные знания и навыки, жизненный опыт и систему взглядов, предания, мифы и священные ритуалы племени, учили ремеслу, были живыми сосудами мудрости, носителями информации о нравах, обычаях, истории рода, знатоками таинств, законов, связующей нитью между прошлым и настоящим, т.е. хранителями культуры.

Слово «старость» с этимологической точки зрения первоначально означало жизненную стойкость, здоровье (в праиндоевропейском языке ster, st(h)a – проявлять силу, энергию); очевидно, старости досягали не многие, а именно те, кто оказывался крепче остальных и сумел, преодолев множество преград, приобрести особую мощь, физическую и душевную. Такой человек удостоивался у соплеменников почета и уважения, смешанного с суеверным страхом; он становился «старым», т.е. старшим, первым в роде.

В древнейшие времена стариков обоего пола, как хранителей коллективной памяти, почитали и побаивались, отождествляя, как утверждает в «Истории цивилизации» Г.Уэллс, с богами и богинями и добиваясь их покровительства. Когда старик умирал, члены рода торжественно, с ужасом и благоговением, съедали его мозг, демонстрируя единство и преемственность поколений.

Старейшие, или старейшины, издревле были руководителями нации: Моисей объявлял волю Господа через старейшин[22]: семьдесят мужей из них повелением Божиим «несли бремя народа» вместе с Моисеем[23]; старейшины при подготовке к исходу из Египта выбирали агнцев, заколали пасху, помечали кровью дверные перекладины[24]; «в глазах старейшин» Моисей извел воду из скалы в Хориве[25]; и на старейшин Моисей возложил ответственность, когда дни его приблизились к смерти[26]. Старейшины судили преступников[27], решали, объявлять ли войну[28], заключали завет с царем[29] и расплачивались, иногда своей жизнью, за вину обитателей города[30]. Неуважение к старцу Библия называет наглостью, признаком строптивости и развращенности[31].

Совет старейшин обладал интеллектуальной, моральной и сакральной властью; послушание старшим внушалось молодежи как непреложная заповедь. Этот порядок перешел и на Русь: бородатые «старейшие», избранники Божии, принадлежали к элите общества, в то время как «молодшие» считались «меньшими», «черными», «смердами».

В Афинах герондами , старцами именовали самых уважаемых государственных деятелей; в Спарте именно они определяли участь новорожденных, обрекая на смерть болезненных и слабых, а название римского Сената происходит от латинского senex, старый. В древности мудрость и авторитет росли с годами, за пожилыми оставалось решающее слово; они находили утешение в обыденных знаках уважения: перед ними вставали, их учтиво приветствовали, с ними советовались; эти правила неукоснительно соблюдались повсюду; «юнцов толпа безмозглая» считалась достойной только осмеяния. Софокл до глубокой старости сочинял трагедии и, поглощенный творчеством, спустя рукава управлял своим имуществом; сыновья привлекли его к суду, требуя опеки над слабоумным родителем, но великий драматург прочитал судьям свою последнюю трагедию «Эдип в Колоне» и был оправдан.