Страница 8 из 8
Разве переход в другое государство, принятие иного подданства достигается без усилий? В этом все и дело, что принятием христианской веры человек должен начать совершенно реальный переход в иное государство, и этот переход — узкий.
«Подвизайтесь войти сквозь тесные врата, ибо, сказываю вам, многие поищут войти и не возмогут». Не сумеют, не смогут перейти, так как будут отрицать необходимость усилия над собой, будут отрицать необходимость подвига.
«Весьма многие из людей, — говорит Макарий Великий, — хотят сподобиться Царствия без трудов, без подвигов, без пролития пота; но сие невозможно».
«Дух Святой, — говорит Антоний Великий, — вселяется в душах кающихся не иначе, как после многих трудов». Отец Амвросий Оптинский говорил, что стояние наше на молитве, когда сердце нелицемерно, но сухо и каменно, более угодно Богу, чем тогда, когда оно в огне умиления. И действительно, что трудного молиться, когда благодать Божия спустилась и оросила пустыню? Господу угодно другое — видеть наш труд, наш подвиг, хоть и ничтожнейший, наше терпеливое ожидание Его в душевной пустыне.
Как в молитве, так и во всем должны быть подвиг или усилие. Разве для того, чтобы победить свой гнев, требуется мало усилия? Уж не говоря о невысказанной буре гнева в сердце, даже рот свой из простого приличия как трудно удержать закрытым, чтобы не высказать слов раздражения. Авва Иоанн Лествичник так рассказывает об этой, быть может многолетней, лестнице усилий, побеждающих гнев: «Начало безгневия — молчание уст при возмущении сердца (сердце еще бушует). Средина — молчание помыслов при тонком смущении души (затихают волны). Конец — незыблемая тишина при дыхании ветров нечистых (все отошло, но пребывает где–то рядом)».
А какое большое усилие мы должны употребить, чтобы воспитать в себе серьезность, какую–то хоть малую сосредоточенность, уклонение от рассеяния себя разговорами или книгами?
О «подвиге», или «усилии», не только понять слушающему, особенно молодому, но и писать труднее всего. Слова, не исполняемые делами, теряют свою силу не только для слушающего, но и для говорящего.
Вот я как бы держу эти слова — «усилие», «подвиг» — или иные драгоценнейшие слова, как на ладони древние золотые монеты, но ведь я сам не слышу, а только догадываюсь о их золотом звоне. Снаружи они покрыты грязным и скользким наростом столетий человеческого лицемерия и лжи. Поэтому–то для меня блаженнее всего говорить не от себя, а «искать следы отцов», отыскивать в забытых книгах золото слов.
Вот откроем самую старую и самую забытую книгу — книгу Бытия — и прочтем в ней с благоговением и страхом рассказ о том, как человек боролся с Богом. Не прольет ли образ святейшей борьбы свет на эти трудные для нас понятия усилия и подвига, как лучи, внезапно хлынувшие из–за туч?
«И боряшеся с ним Человек даже до утра… И рече ему: пусти Мя: взыде бо заря. Он же рече: не пущу Тебе, аще не благословиши мене. Рече же ему: что ти имя есть? Он же рече: Иаков. И рече ему: не прозовется ктому имя твое Иаков, но Исраиль будет имя твое: понеже укрепился еси с Богом и с человеки силен будеши… И благослови его тамо» (Быт.32:24–29).
Подвигоположник Иисус Христос заповедал нам подвиг борьбы за свое просветление. Творцу мира угодно принимать в Свои чада, в «сонм богов» («Я сказал: вы боги» — Ин.10:34) только воинов, достигших конца, только тех, чья воинствующая воля показывает неукротимость желания быть с Богом. Борьба эта есть выражение неуклонного определения свободной воли человека, и вот именно эту свободную волю, возжелавшую Божественной вечности, и ищет Господь. Он хочет не насильно или механически сделать нас богами, как мастер делает куклы, а чтобы мы сами, борясь, достигали Царства Божия.
Борьба человека за свое божественное звание есть, конечно, борьба с его собственным злом. Меня могут поэтому спросить: причем же здесь образ Иакова? И я не сумею точно ответить. Может, потому, что Господь есть постоянный свидетель и судия этой постоянной «невидимой брани», может быть, потому, что весь, так сказать, метод этой борьбы для человека сводится в конце концов к тому, чтобы не отпускать от себя Господа, держать Его, цепляться за край ризы Его, не давать Ему уйти, чтобы Он помог, чтобы Он не покинул: «Не пущу Тебе, аще не благословиши мене».
Вспомним еще притчу о «судии неправедном». «Эта вдова не дает мне покоя, защищу ее, чтобы она не приходила больше докучать мне» (Лк.18:5).
Много ли мы «докучаем» Господу неотступностью и детским дерзновением молитвы?
У одного немецкого поэта есть стихи на библейский текст об Иакове. Вот они, переведенные прозой:
Ты сам, один на один, ночь за ночью,
1. должен бороться со своим Богом.
2. Когда же Его первый солнечный луч пронижет темноту твоей души,
3. не отпускай Его,
4. о, только не отпускай Его,
5. пока Он тебя не благословит.
Переход в Царство Божие может быть только узким, то есть через усилие, и вот принятием этой «тесноты» подвига мы и начинаем свое сохранение, хранение той благодати, которую дает нам вера. Я помню серый зимний день. Я иду с одной московской знакомой, женщиной ученой, но в то же время церковной, через святые ворота в Лавре. Монастырские ворота всегда почему–то особенно действуют на человека — наверное, в них начинается «касание миров иных», как говорил Достоевский, — переход! Среди других изображений и надписей помню славянский шрифт: «Внидите узкими враты» (Мф.7:13). Вечером того же дня моя знакомая мне говорит: «А знаете, я только сегодня впервые почувствовала про эти «узкие враты», впервые поняла». Так и мы: иной раз только к концу жизни поймет человек, догадается, где этот переход к Богу, где условие хранения веры. Надпись была в монастыре, которым мы пренебрегали, слова были из Евангелия, исполнение заповедей которого мы тоже предоставляли монахам.
Вот почему так важно не бояться сознания, что каждый христианин, а не только монах, есть инок — человек иного государства — Царства, которое не от этого мира.
Если бы мы не делили верующих на монахов и не–монахов, если бы мы были под единым вечно голубым небом первохристианства, когда этого деления не было, то, помимо непосредственного руководства от слов апостольских Нового Завета, какую великую помощь могли бы мы получить от руководственных наставлений вот этих самых монахов, которых мы от себя отделяем. Вступая на узкий путь, человек вступает в «невидимую брань», он, как воин, должен вооружиться указаниями мудрых людей Божиих, уже достигших конца пути. У нас есть крепчайшее оружие для «брани» — их духоносные слова.
Вот сейчас, в эту минуту, когда меня внезапно охватил порыв отчаяния при мысли о том, что я ничего сам не исполняю и при этом учу, я, наверное, чтобы не изнемочь в отчаянии, нашел вдруг такое место у аввы Исаии: «Нам предлежат два пути: путь жизни и путь смерти. Идущий по одному не идет по другому. Кто же идет то по тому, то по другому, тот не принадлежит окончательно ни к одному из двух путей, ни к ведущему в Царство, ни к ведущему в муку. Когда же он скончается, то суд над ним принадлежит единому Богу, Которого милость неизреченна».
Господи! Помилуй всех нас!
11
Вот я и кончаю свои записи. Что–то многое я хотел сказать и, конечно, сказал мало. Я не сумел сказать про самое главное: про любовь, которая всю непосильность христианского пути делает легкой, которая все непонятное делает ясным, которая «все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».
Мы часто, путаясь в трудных и новых для нас понятиях христианства, не догадываемся об этом ключе, открывающем дверь.
В притче «о богатстве неправедном» Господь укорил нас за то, что мы такие несообразительные. «И похвалил господин управителя неверного, что догадливо поступил, ибо сыны века сего догадливее сынов света в своем роде. И Я говорю вам: приобретайте себе друзей богатством неправедным, чтобы они, когда обнищаете, приняли вас в вечные обители» (Лк.16:8–9).
Недавно один человек говорил: «Эта сообразительность имеет оправдание: проводит даром сквозь тесные врата».
Да! Любовь проводит даром сквозь тесные врата. Вот почему, в частности, истинным христианином чаще делается человек неученый. Через любовь, минуя путаницу ума, он прямо идет к познанию Божию.
Христианство под «юродством проповеди» (потому что «немудрое Божие премудрее человеков» — 1 Кор.1:25), открывает неизреченные горизонты познания, все бытие человека: и телесное и духовное, вся вселенную, «и гад морских подводный ход, и дольней лозы прозябанье», — все открывается оку ума, просветленного Господом. Всю цель жизни апостол Павел видит в «познании Христа Иисуса, Господа Моего» (Флп.3:8). Все дело в том, что это познание, или мудрость, — «не века сего», все дело в том, что оно рождается от любви, что оно живет только в уме, согретом Богом.
Послушаем еще, как пишут о любви и познании святые отцы.
«Любовь Твоя невыносимыми, сверхъестественными жалами уязвляет тех, кто некоторым образом видит Тебя… Ты… опаляешь язвою любви ум, подобающим образом пребывающий в Тебе, просвещая его все более и более и действительно вводя его в… недоступные, тайные пренебесные зрелища. О, Единице Препетая и Троице Пречестная! Бездонная глубина силы и премудрости!»
«Когда ум, прошедши через все здешнее… радостно молчит, тогда именно время наслаждаться премирным и невыразимым, время осияния и мысленного света, единения ума и созерцания простоты, безграничности… пресветлого познания… время восприятия и усвоения духовной мудрости».
«Когда человек… совершает течение в добродетелях… со смиренными мыслями, в терпении и надежде, основанной на вере, и животворящая и приснотекущая сила и действие Святого Духа водворятся в сердце… тогда, именно тогда ум… вспомоществуемый вдохновением благодати, переходит к созерцанию, невыразимо прекративши (конечно, действием и светом животворящего и Святого Духа) здешнюю рассеянность и блуждание, и доходит до откровения божественных духовных таин и всевозможным молчанием и спокойным собственным естественным взором достигает вступления в сверхъестественные невыразимые таинства».
Это созерцание ума, добавляет тот же Каллист Катафигиот, «требует трех… условий: веры, причастия Духа и мудрости знания во Христе Иисусе, Господе нашем».
Я сделал эти выписки, конечно, не для дерзкого подражания, а только для того, чтобы хоть немного приоткрыть для незнающих эту сторону христианства. Тот, кто будет искать дальше, найдет больше. Он поймет тогда слова апостола: «Мы имеем ум Христов».
Нам, начинающим, надо прежде всего искать деятельной любви, которая в тоже время «есть совокупность совершенства». Пусть «язва любви» хоть отчасти опалит и наш скудеющий в холоде ум, чтобы нам даром «пройти сквозь тесные врата». Только «вера, действующая любовью» (Гал.5:6) есть истинная вера. Кажется, только об этом я и хотел написать.
«Верующий, — говорит блаженный Диадох, — а не пребывающий в любви и самой той веры, которую кажется имеющим, не имеет». Он только «медь звенящая», он только «как бы верующий», какими бы богословскими делами он ни занимался.
Светлую заутреню 1956 года я встретил в Москве у стен храма Новодевичьего монастыря. Народу было так много, что войти внутрь было нельзя, и я стоял в толпе снаружи около открытого окна. Видно, моя грешная судьба — все стоять только «около церковных стен», из ночи греха видеть горящий огнями храм, только издали слышать Божественные песни. Но слава Богу за всякую Его милость.
Ночь была тихая, и еще тише стали и ночь, и толпа, когда в эти минуты 1956 года вдруг ударил колокол и начал выходить крестный ход.
Как же любит христианское сердце эту землю, согретую стопами Ее Творца и Господа, как благоговейно оно слышит эту землю, согретую дыханием Христовым, кровавым потом мучений Его! «Воскресение Твое, Христе Спасе, ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити». Чистым, простым сердцем и на этой многогрешной земле.
Прощение! Великое прощение снова, еще раз дается этой толпе, этому городу и всему миру.
«О, Пасха велия и священнейшая, Христе!»
25 августа 1955 г., канун Тихона Задонского, — Пасха 1956 г.