Страница 83 из 349
Это была гостиница, и часов в шесть вечера мама меня торжественно выводила за
руку, так чтобы хозяин видел, потом она возвращалась и разговаривала с
хозяином, а я в это время на четвереньках проползал между хозяйской конторкой и
мамиными ногами, заворачивал за угол коридора и пробирался обратно в комнату.
Утром я таким же образом выползал, а потом мама меня торжественно приводила, и
это было официальным возвращением после ночи, проведенной «где-то в другом
месте». Нравственно это было очень неприятно— чувствовать, что ты не
только лишний, но просто положительно нежеланный, что у тебя места нет,
нигде его нет. Не так удивительно поэтому, что мне случалось в свободные
дни бродить по улицам в надежде, что меня переедет автомобиль и что все это
будет кончено.
Были все же очень светлые вещи: скажем, этот день, который проводился дома,
был очень светлый, было много любви, много дружбы, бабушка много читала. Во
время каникул— они были длинными— мы уезжали куда-нибудь в деревню,
и я нанимался на фермы делать какие-то работы. Помню большое разочарование:
работал целую неделю, заработал пятьдесят сантимов, держал их в кулаке и с
восторгом шел, как мальчишка, размахивая руками, и вдруг эти пятьдесят сантимов
вылетели у меня из кулака. Я их искал в поле, в траве— нигде не нашел, и
мой первый заработок так и погиб.
Игрушки? Могу вспомнить— помимо осла, который был на особом положении,
потому что это был зверь независимый,— этот русский флаг, помню двух
солдатиков, помню маленький конструктор; помню, в Париже продавали тогда
маленькие заводные sidecars, мотоцикл с коляской,— такой был. Помню
первую книгу, которую я купил сам,— «Айвенго» Вальтера Скотта, «выбрал» я
ее потому, что это была единственная книга в лавке: малюсенькая лавка и
единственная детская книга. Бабушка решила, что мы можем себе позволить купить
книжку, и я отправился; продавщица мне сказала: о, ничего нет, есть какая-то
книжка, перевод с английского, называется «Иваноэ» (это французское
произношение «Айвенго»),— и посоветовала не покупать. И когда я вернулся
домой бабушке рассказать, она говорит: немедленно беги покупай, это очень
хорошая книга. До этого мы еще в Вене с бабушкой прочитали, вероятно, всего
Диккенса. Позже я разочаровался в Диккенсе: он такой сентиментальный, я тогда
не замечал этого, но это такой шарж, такая сентиментальность, что очень многое
просто пропадает. Вальтер Скотт— неровный писатель, то есть он
замечательный писатель в том, что хорошо, и скучный, когда ему не удается, а
эта книга мне тогда сразу понравилась. Ну, «Айвенго» такая книга, которая не
может мальчику не понравиться.
Боялся ли я чего-то в детстве? Диких зверей просто не было случая особенно
бояться. Бывали кабаны у нас в Персии, они были в степи, заходили в сад, бывали
другие дикие звери, но они по ночам рыскали, а меня все равно ночью из дома не
пускали, поэтому ничего особенно страшного не было. А темной комнаты я боялся,
но я не скрывал таких вещей. С одной стороны, надо мной никогда не смеялись ни
за какие страхи, ни за какие предрассудки, детские свойства, а отец в те
периоды, когда мы были вместе, во мне развивал мужественные свойства просто
рассказами о мужественных поступках, о том, какие были люди, и поэтому я сам
тянулся к этому. Не к какому-то особенному героизму, а к тому, что есть такое
понятие— мужество, которое очень высоко и прекрасно, поэтому
мальчиком я себя воспитывал очень много в дисциплине. Когда я начал уже больше
сознавать, когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, я в себе воспитывал
физическую выдержку. Отец, например, считал позором, если ты возьмешь горячую
кастрюлю и ее выпустишь из рук: держи! А если обожжешь пальцы— потом
посмотрим. Это также относилось к утомлению, к боли, к холоду и так далее. Я
себя очень воспитывал в этом отношении, потому что мне казалось, что это—
да! Это мужественное свойство. Когда мне было лет
пятнадцать-шестнадцать, я годами спал при открытом окне без одеяла, и когда
было холодно, я вставал, делал гимнастику, ложился обратно— ну, все это
впрок как будто пошло.
В той школе я провел три года. Почему? Она была самая дешевая, во-первых,
затем, единственная по тому времени вокруг Парижа и в самом Париже, где мне
можно было быть живущим. Потом меня перевели в другую— там был просто рай
земной, божьи коровки. После того, что я видел в первой школе, самые ярые тут
были просто как картинки.
Я был слишком ленив для того, чтобы быть шаловливым мальчиком: у меня было
чувство, что шалости просто того не стоят. Меня школа не интересовала, меня
интересовали только русские организации; и кроме того, я обнаружил очень важную
вещь: если ты учишься плохо, ты два года сидишь в одном классе, и так как я
хотел избавиться от школы поскорее, то я всегда учился так, чтобы не
засидеться, это было моим основным двигателем. А некоторые предметы я любил и
ими занимался, то есть «некоторые», множественное число— почти
преувеличение, потому что я увлекался латынью. Меня всегда интересовали и
увлекали языки, латынь мне страшно нравилась, потому что одновременно с латынью
я увлекся архитектурой, а латынь и архитектура одного свойства: это язык,
который весь строится по определенным правилам, именно как строишь
здание— и грамматика, и синтаксис, и положение слов, и соотношение
слов,— и этим меня латынь пленила. Немецкий я любил, немецкую поэзию,
которую я и до сих пор люблю. Про архитектуру, когда мне было лет десять, я
очень много читал, а потом успокоился, увлекся другим— воинским строем,
тем, что называлось «родиноведение», то есть всем, что относилось к
России,— историей, географией, языком опять-таки, и жизнью ради нее. Я
учился во французской школе, и там идеологической подкладки никакой не было:
просто приходили, учились и уходили, или жили в интернате, но все равно ничего
не было за этим.
Позже были товарищи в организации, то есть люди, мальчики, которых я любил
больше или меньше, но я никогда ни к кому не ходил и никогда никого не
приглашал. Не из принципа, а просто желания не было: я любил сидеть дома у себя
в комнате один. Я повесил у себя на стене цитату из Вовенарга: «Тот, кто ко мне
придет, окажет мне честь; кто не придет, доставит мне удовольствие», и
единственный раз, когда я пригласил мальчика в гости, он посмотрел на цитату и
ушел. Общительным я никогда не был; я любил читать, любил жить со своими
мыслями и любил русские организации. Я их рассматривал как место, где из нас куют
что-то, и мне было все равно, кто со мной, если он разделяет эти мысли;
нравится он мне или не нравится— мне было совершенно все равно, лишь бы
он был готов головой стоять за эти вещи.
В 1925году я уже не был живущим в школе, у меня было немножко больше
времени, и я попал в первую свою русскую организацию, скаутскую, вроде
пионеров, которая отличалась от других тем, что кроме обычных летних лагерных
занятий, таких, как палатки, костры, готовка на улице, лесные походы и так
далее, нам прививалась русская культура и русское сознание; лет с
десяти-одиннадцати нас учили воинскому строю, и все это с тем, чтобы
когда-нибудь вернуться в Россию и отдать России все, что мы смогли собрать на
Западе, чтобы мы могли быть действительно и физически, и умственно готовы к
этому. Так нас учили в течение целого ряда лет. Летние лагеря длились
месяц-полтора, строгие, суровые лагеря: обыкновенно часа три в день воинского
строя, гимнастика, спорт, были занятия по русским предметам, спали на голой
земле, ели очень мало, потому что тогда очень трудно было вообще найти
какие-нибудь деньги, но жили очень счастливо. Возвращались домой худющие,
сколько бы ни купались— в речке, в море,— возвращались грязные до
неописуемости, потому что, конечно, больше плавали, чем отмывались. И вот так
из года в год строилась большая община молодежи. Последний раз, когда я уже был
не мальчиком, а взрослым и заведовал таким летним лагерем, в разных лагерях на
юге Франции нас было более тысячи молодых людей и девушек, девочек и мальчиков.
В 1927году (просто потому, что та группа, в которой я участвовал,
разошлась, распалась) я попал в другую организацию, которая называлась «Витязи»
и была создана Русским Студенческим Христианским Движением92, где я пустил корни и где остался. Я, в
общем, никогда не уходил оттуда— до сих пор. Там все было так же, но были
две вещи: культурный уровень был гораздо выше, от нас ожидали гораздо большего