Страница 81 из 349
окружило и не дало джипу двигаться, пока командование не было предупреждено и
их не заставили врыть обратно дерево добра и зла. Так что оно еще, вероятно,
там и стоит.
В этот период я в первый и в последний раз курил. На пути было удивительно
голодно и еще более, может быть, скучно, и я все ныл, чтобы мне что-нибудь дали
съесть, чтобы скоротать время. А есть было нечего, и моя мать пробовала отвлечь
мое внимание папиросой. В течение недели я пробовал курить, пососал одну
папиросу, пососал другую, пососал третью, но понял, что папироса— это
чистый обман, что это не пища и не развлечение, и на этом кончилась моя карьера
курильщика. Потом тоже не курил, но совсем не из добродетельных соображений.
Мне говорили: закуришь, как все,— а я не хотел быть как все. После
говорили, что закуришь, когда попадешь в анатомический театр, потому что иначе
никто не выдерживает, и я решил— умру, но не закурю. Говорили, что, когда
попаду в армию, закурю, но так и не закурил.
Так мы доехали до Басры, и так как в то время в океане были мины, то самый
короткий путь на запад был от Басры в Индию, и мы поехали на восток, к Индии.
Там прожили с месяц, и единственное, что я помню, это красный цвет бомбейских
зданий, высокие башни, куда парсы90
складывают своих усопших, чтобы их хищные птицы съели, и целые стаи орлов и
других хищных птиц кружили вокруг этих башен; это единственное воспоминание,
которое у меня осталось, кроме еле выносимой жары.
А затем нас отправили в Англию, и тут я был полон надежд, которые, к
сожалению, не оправдались. Нас посадили на корабль, предупредив, что он
настолько обветшал, что, если будет буря, он непременно потерпит крушение. А я
начитался «Робинзона Крузо» и всяких интересных вещей и, конечно, мечтал о
буре. Кроме того, капитан был полон воображения, если не разума, и решил, что
всем членам семьи зараз погибать не надо, и поэтому маму приписал к одной
спасательной лодке, бабушку— к другой, меня— к третьей, чтобы хоть
один из нас выжил, если будем погибать. Мама очень несочувственно отнеслась к
мысли о кораблекрушении, и я никак не мог понять, как она может быть такой
неромантичной.
Двадцать три дня мы плыли из Бомбея до Гибралтара, а в Гибралтаре так и
стали: корабль решил никогда больше не двигаться никуда. И нас высадили, причем
большую часть багажа мы получили, но один большой деревянный ящик уплыл, то
есть был перевезен в Англию, и мы получили его очень много лет спустя,
англичане нас где-то отыскали и заставили уплатить фунт стерлингов за хранение.
Это было громадное событие, потому что это был один из тех ящиков, куда в
последнюю минуту вы сбрасываете все то, что в последнюю минуту вы не можете оставить.
Сначала мы разумно упаковали то, что нужно было, потом— что можно было,
оставив то, что никак уже нельзя было взять, а в последнюю минуту— сердце
не камень, и в этот ящик попали самые, конечно, драгоценные вещи, то есть
такие, которые меня как мальчика интересовали в тысячу раз больше, чем теплое
белье или полезные башмаки.
И вот мы пропутешествовали через Испанию, и единственное мое воспоминание об
Испании— это Кордова и мечеть. Я ее не помню глазами, но помню
впечатление какой-то дух захватывающей красоты и тишины. Затем север Испании:
дикий, сухой, каменистый и который так хорошо объясняет испанский характер.
Затем попали в Париж, и там я сделал два открытия. Одно: впервые в жизни я
обнаружил электричество— что оно вообще существует. Мы куда-то въехали,
было темно, и я остановился и сказал: надо лампу зажечь. Мама сказала: «Нет,
можно зажечь электричество». Я вообще не понимал, что это, и вдруг услышал:
чик— и стало светло. Это было большим событием— знаете, в
позднейших поколениях этого не понять, потому что с этим рождаются,— но
тогда это было такое непонятное явление, что может вдруг появиться свет,
вдруг погаснуть, что не надо заправлять керосиновую лампу, что она не
коптит, что не надо чистить стекла— целый мир вещей исчез.
А второе открытие— что есть люди, которых на улице давить нельзя.
Потому что в Персии было так: по улице мчится всадник или коляска, и всякий
пешеход спасает свою жизнь, кидаясь к стене; если ты недостаточно быстро
кинулся, тебя кнутом огреют, а если не кинешься— тебя опрокинут: сам
виноват, чего лезешь под ноги лошади! И вот мы ехали, по-моему, в первый день с
вокзала на такси по Елисейским полям, то есть по громадной улице,— тогда
почти не было автомобилей, все было очень открыто, не было никаких магазинов
вдоль улицы, это было очень красиво,— и вдруг я вижу: посреди улицы стоит
человек и никуда не кидается, просто стоит как вкопанный, и коляски, автомобили
вот так проходят. Я схватил маму за руку, говорю: «Мама! Его надо спасти!» Мы
ведь тоже были на машине, могли остановиться и сказать: скорей, скорей влезай,
спасем! И мама мне сказала: «Нет, это городовой». —«Ну так что же, что он
городовой?!» Мама говорит: «Городового нельзя давить». Я подумал: это же чудо!
Если стать городовым, то можно на всю жизнь спастись от бед и несчастий! Со
временем я несколько переменил свои взгляды, но в тот момент я действительно
переживал это как дипломатический иммунитет: стоишь— и тебя не могут
раздавить! Вот это было второе большое событие в моей европейской жизни.
Это все, что я тогда в Париже обнаружил. Потом мы поехали в Австрию—
все в поисках какой-нибудь работы для матери, в Австрии еще была жива бабушкина
старшая сестра, которая была замужем за австрийцем. Потом поехали в северную
Югославию, в область Загреба и Марибора. Там мы жили какое-то время на ферме,
мне было тогда лет семь, и я что-то подрабатывал, делая никому, вероятно, не
нужные работы. Затем снова вернулись в Австрию, потому что в Югославии нечего
было делать, и полтора года сидели в Вене.
И там мне пришлось пережить первые встречи с культурой: меня начали учить
писать и читать, и я этому поддавался очень неохотно. Я никак не мог понять,
зачем это мне нужно, когда можно спокойно сидеть и слушать, как бабушка читает
вслух— так гладко, хорошо,— зачем же еще что-то другое? Один из
родственников пытался меня вразумить: «Видишь, я хорошо учился, теперь имею
хорошую работу, хороший заработок, могу поддерживать семью». Я его только
спросил: «Ты не мог бы делать это за двоих?»
Так или иначе, в Вене я попал в школу, и учился года полтора, и отличился в
школе очень позорным образом— вообще школа мне не давалась в смысле чести
и славы. Меня водили как-то в зоологический сад, и, к несчастью, на следующий
день нам задали классную работу на тему «Кем вы хотите стать». И, конечно,
маленькие австрияки написали всякие добродетельные вещи: один хотел быть
инженером, другой— доктором, третий еще чем-то; а я был так вдохновлен
тем, что видел накануне, что написал— даже с чдной, с моей
точки зрения, иллюстрацией— классную работу на тему «Я хотел бы быть
обезьяной». На следующий день я пришел в школу с надеждой, что оценят мои
творческие дарования. И учитель вошел в класс и говорит: «Вот, я получил одну
из ряда вон выдающуюся работу. Встань!» Я встал— и тут мне был разнос,
что «действительно видно: русский варвар, дикарь, не мог ничего найти лучшего,
чем возвращение в лоно природы» и тому подобное.
Это основные события из школьной жизни там. Два года назад я впервые снова
попал в Вену и наговаривал ленты для радио; и тот, кто делал запись, меня
спросил, был ли я когда-нибудь в Вене. «Да». —«А что вы тогда делали?»
—«Я был в школе». —«Где?» —«В такой-то». Оказалось, что мы
одноклассники, после пятидесяти лет встретились; ну, конечно, друг друга не
узнали, и дальше знакомство не пошло.
С детства меня заставляли говорить по-русски и по-французски; по-русски я
говорил с отцом, по-французски— с бабушкой, на том и на другом языке с
матерью. И единственное, что было запрещено, это мешать языки, это
преследовалось очень строго, и я к этому просто не привык. Ну, по-персидски
говорил свободно. Это я, конечно, забыл в течение трех-четырех лет, когда мы
уехали из Персии, но интересно, что, когда я потом жил в школе-интернате и во
сне разговаривал, видел сны и говорил, я говорил по-персидски, тогда как наяву
уже ни звука не мог произнести и не мог понять ни одного слова. Любопытно, как
это где-то в подсознании осталось, в то время как из сознания изгладилось