Страница 79 из 349
я за всю жизнь ничего такого скучного не слыхал». Я ему говорю: «Что же
делать, я английского не знаю, мне пришлось лекцию написать и читать, как мог».
—«Так вот я вам запрещаю отныне писать или по запискам говорить». Я
возразил: «Это же будет комично!» И он ответил: «Именно! Во всяком случае, это
не будет скучно, мы сможем смеяться на ваш счет». И вот с тех пор я произношу
лекции, говорю и проповедую без записок— опять-таки на его душу.
Без записок
Без записок86
У меня очень мало воспоминаний детства, у меня почему-то не задерживаются
воспоминания. Отчасти потому, что очень многое наслоилось одно на другое, как
на иконах: за пятым слоем не всегда разберешь первый, а отчасти потому, что я
очень рано научился— или меня научили,— что, в общем, твоя жизнь не
представляет никакого интереса, интерес представляет то, для чего ты
живешь. И поэтому я никогда не старался запоминать ни события, ни их
последовательность— раз это никакого отношения ни к чему не имеет! Прав я
или не прав— это дело другое, но так меня прошколили очень рано. И
поэтому у меня очень много пробелов.
Родился я в Лозанне, в Швейцарии87,
мой дед по материнской линии, Скрябин, был русским консулом на Востоке, в
тогдашней Оттоманской империи, сначала в Турции, в Анатолии, а затем в той
части, которая теперь Греция. Мой отец встретился с этой семьей, потому что
тоже шел по дипломатической линии, был в Эрзеруме секретарем у моего будущего
деда, познакомился там с моей матерью, и в свое время они поженились. Дед мой
тогда уже вышел в отставку и проводил 1912—1913годы в Лозанне, отец же в
этот период был назначен искусственно консулом в Коломбо: это было назначение,
но туда никто не ездил, потому что там ничего не происходило, и человека
употребляли на что-нибудь полезное, но он числился. И вот, чтобы отдохнуть от
своих коломбских трудов, они с моей матерью поехали в Швейцарию к ее отцу и
моей бабушке.
Бабушка моя, мать моей матери, родилась в Италии, в Триесте, но Триеста в то
время входила в Австро-Венгерскую империю, про ее отца я знал только, что его
звали Илья, потому что бабушка была Ильинична, они были итальянцы. Мать моей
бабушки позже стала православной с именем Ксения; когда бабушка вышла замуж, ее
мать уже была вдова и уехала с ними в Россию.
Было их три сестры; старшая (впоследствии она была замужем за австрийцем)
была умная, живая, энергичная и до поздней старости осталась такой, и
жертвенная была до конца. Она болела диабетом, напоследок у нее случилась
гангрена, хотели оперировать (ей тогда было лет под восемьдесят), она сказала
«нет»: ей все равно умирать, операция будет стоить денег, а эти деньги она
может оставить сестре,— так она и умерла. Так это мужественно и красиво.
Младшая сестра была замужем за хорватом и крайне несчастна.
Мой дед Скрябин был в Триесте русским консулом, познакомился с этой семьей и
решил жениться на бабушке, к большому негодованию ее семьи, потому что замуж
следовало сначала выдавать, конечно, старшую сестру— а бабушка была
средняя. И вот семнадцати лет она вышла замуж. Она была, наверное, удивительно
чистосердечной и наивной, потому что и в девяносто пять лет она была
удивительно наивна и чистосердечна. Она, например, не могла себе представить,
чтобы ей соврали; ей можно было рассказать самую невозможную вещь— она на
вас смотрела такими детскими, теплыми, доверчивыми глазами и говорила: «Это правда?»
Я сам пробовал, без необходимости, а просто расскажешь что-нибудь несосветимое,
чтобы рассмешить ее, как анекдот рассказывают. Она и я никогда не умели вовремя
рассмеяться; когда нам рассказывали что-нибудь смешное, мы всегда сидели и
думали. Когда мама нам рассказывала что-нибудь смешное, она нас сажала рядом на
диван и говорила: я вам сейчас расскажу что-то смешное, когда я вам подам знак,
вы смейтесь, а потом будете думать.
Дедушка решил учить ее русскому языку, дал ей грамматику и полное собрание
сочинений Тургенева и сказал: «Теперь читай и учись». И бабушка действительно
до конца своей жизни говорила тургеневским языком. Она никогда очень хорошо не
говорила, но говорила языком Тургенева, и подбор слов был такой. Итальянского
во мне, думаю, очень мало. У меня реакция скорее антиитальянская, они мне по
характеру совершенно не подходят. Вот страна, где я ни за что не хотел бы жить!
Когда я был экзархом88, я
ездил в Италию, и всегда с таким чувством: Боже мой! Надо в Италию! У
меня всегда было ощущение, что Италия— это опера в жизни: ничего
реального. Мне не нравится итальянский язык, мне не нравится их вечная
возбужденность, драматичность, так что Италия из всех стран, которые я знаю,
пожалуй, последняя, где я бы поселился.
После свадьбы они с дедушкой приехали в Россию. Позже мой дед служил на
Востоке, а мама была тогда в Смольном и приехала на каникулы к родителям (шесть
дней на поезде из Петербурга до персидской границы, а потом на лошадях до
Эрзерума), где и познакомилась с моим отцом, который был драгоманом, то есть,
говоря по-русски, переводчиком в посольстве. Потом дед кончил срок своей
службы, и, как я сказал, они уехали в Швейцарию— моя мать уже была
замужем за моим отцом. А потом была война, и на войне погиб первый бабушкин
сын, потом, в 1915году, умер Саша, композитор89; к тому времени мы сами— мои
родители и я, с бабушкой же— попали в Персию (отец был назначен туда).
Бабушка всегда была на буксире, она пассивная была, очень пассивная.
А мама была энергичная, мужественная. Например, она ездила с отцом по всем
горам, ездила верхом хорошо, играла в теннис, охотилась на кабана и на
тигра— все это она могла делать. Другое дело, что она совсем не была
подготовлена к эмигрантской жизни, но она знала французский, знала русский,
знала немецкий, знала английский, и это, конечно, ее спасло, потому что, когда
мы приехали на Запад, время было плохое— 1921год и безработица, но
тем не менее со знанием языка можно было что-то получить, потом она научилась
стучать на машинке, научилась стенографии и работала уже всю жизнь.
Как отцовские предки попали в Россию, мне неясно; я знаю, что они в
петровское время из Северной Шотландии попали в Россию, там и осели. Мой дед со
стороны отца еще переписывался с двоюродной сестрой, жившей на северо-западе
Уэстерн-Хайлендс; она была уже старушка, жила одна, в совершенном одиночестве,
далеко от всего и, по-видимому, была мужественная старушка. Единственный
анекдот, который я о ней знаю, это из письма, где она рассказывала деду, что
ночью услышала, как кто-то лезет вверх по стене; она посмотрела и увидела, что
на второй этаж подымается по водосточной трубе вор, взяла топор, подождала,
чтобы он взялся за подоконник, отрубила ему руки, закрыла окно и легла спать. И
все это она таким естественным тоном описывала— мол, вот какие бывают
неприятности, когда живешь одна. Больше всего меня поразило, что она могла
закрыть окно и лечь спать: остальное— его дело.
Жили они в Москве, дедушка был врачом, а отец учился дома с двумя братьями и
сестрой, причем дед требовал, чтобы они полдня говорили по-русски, потому что
естественно— местное наречие, а другие полдня— один день по-латыни,
другой день по-гречески сверх русского и одного иностранного языка, который
надо было учить для аттестата зрелости,— это дома. Потом он поступил на
математический, кончил и оттуда— в школу Министерства иностранных дел,
дипломатическую школу, где проходили восточные языки и то, что нужно было для
дипломатической службы.
Отец еще семнадцати-восемнадцатилетним юношей ездил на Восток летом, во
время каникул, верхом, один через всю Россию, через Турцию— это считалось
полезным. Про его братьев я ничего не знаю, они оба умерли: один был
расстрелян, другой умер, кажется, от аппендицита. А сестра была замужем в
Москве за одним из ранних большевиков, но я не знаю, что с ней сталось, и не
могу вспомнить фамилию; долго помнил, а теперь не могу вспомнить. Вдруг бы
оказалось, что кто-то еще существует: со стороны отца у меня ведь никого нет.
Моя бабушка с папиной стороны была моей крестной, на крестинах не
присутствовала, только «числилась». Вообще, думаю, это не особенно всерьез
принималось, судя по тому, что никто из моих никогда в церковь не ходил до
того, как впоследствии я стал ходить и их «водить»; отец начал ходить до меня,
но это было уже значительно позже, после революции, в конце двадцатых—
начале тридцатых годов.
В 1961году я в Лозанне встретил священника, который меня крестил. Была