Страница 73 из 349
понятие— мужество, которое очень высоко и прекрасно, поэтому
мальчиком я себя воспитывал очень много в дисциплине. Когда я начал уже больше
сознавать, когда мне было лет одиннадцать-двенадцать, я в себе воспитывал
физическую выдержку. Отец, например, считал позором, если ты возьмешь горячую
кастрюлю и ее выпустишь из рук: держи! А если обожжешь пальцы— потом
посмотрим. Это также относилось к утомлению, к боли, к холоду и так далее. Я
себя очень воспитывал в этом отношении, потому что мне казалось, что это—
да! Это мужественное свойство. Когда мне было лет
пятнадцать-шестнадцать, я годами спал при открытом окне без одеяла, и когда
было холодно, я вставал, делал гимнастику, ложился обратно— ну, все это
впрок как будто пошло.
В той школе я провел три года. Почему? Она была самая дешевая, во-первых,
затем, единственная по тому времени вокруг Парижа и в самом Париже, где мне
можно было быть живущим. Потом меня перевели в другую— там был просто рай
земной, божьи коровки. После того, что я видел в первой школе, самые ярые тут
были просто как картинки.
Я был слишком ленив для того, чтобы быть шаловливым мальчиком: у меня было
чувство, что шалости просто того не стоят. Меня школа не интересовала, меня
интересовали только русские организации; и кроме того, я обнаружил очень важную
вещь: если ты учишься плохо, ты два года сидишь в одном классе, и так как я
хотел избавиться от школы поскорее, то я всегда учился так, чтобы не
засидеться, это было моим основным двигателем. А некоторые предметы я любил и
ими занимался, то есть «некоторые», множественное число— почти
преувеличение, потому что я увлекался латынью. Меня всегда интересовали и
увлекали языки, латынь мне страшно нравилась, потому что одновременно с латынью
я увлекся архитектурой, а латынь и архитектура одного свойства: это язык,
который весь строится по определенным правилам, именно как строишь
здание— и грамматика, и синтаксис, и положение слов, и соотношение
слов,— и этим меня латынь пленила. Немецкий я любил, немецкую поэзию,
которую я и до сих пор люблю. Про архитектуру, когда мне было лет десять, я
очень много читал, а потом успокоился, увлекся другим— воинским строем,
тем, что называлось «родиноведение», то есть всем, что относилось к
России,— историей, географией, языком опять-таки, и жизнью ради нее. Я
учился во французской школе, и там идеологической подкладки никакой не было:
просто приходили, учились и уходили, или жили в интернате, но все равно ничего
не было за этим.
Позже были товарищи в организации, то есть люди, мальчики, которых я любил
больше или меньше, но я никогда ни к кому не ходил и никогда никого не
приглашал. Не из принципа, а просто желания не было: я любил сидеть дома у себя
в комнате один. Я повесил у себя на стене цитату из Вовенарга: «Тот, кто ко мне
придет, окажет мне честь; кто не придет, доставит мне удовольствие», и
единственный раз, когда я пригласил мальчика в гости, он посмотрел на цитату и
ушел. Общительным я никогда не был; я любил читать, любил жить со своими
мыслями и любил русские организации. Я их рассматривал как место, где из нас куют
что-то, и мне было все равно, кто со мной, если он разделяет эти мысли;
нравится он мне или не нравится— мне было совершенно все равно, лишь бы
он был готов головой стоять за эти вещи.
В 1925году я уже не был живущим в школе, у меня было немножко больше
времени, и я попал в первую свою русскую организацию, скаутскую, вроде
пионеров, которая отличалась от других тем, что кроме обычных летних лагерных
занятий, таких, как палатки, костры, готовка на улице, лесные походы и так
далее, нам прививалась русская культура и русское сознание; лет с
десяти-одиннадцати нас учили воинскому строю, и все это с тем, чтобы
когда-нибудь вернуться в Россию и отдать России все, что мы смогли собрать на
Западе, чтобы мы могли быть действительно и физически, и умственно готовы к
этому. Так нас учили в течение целого ряда лет. Летние лагеря длились
месяц-полтора, строгие, суровые лагеря: обыкновенно часа три в день воинского
строя, гимнастика, спорт, были занятия по русским предметам, спали на голой
земле, ели очень мало, потому что тогда очень трудно было вообще найти
какие-нибудь деньги, но жили очень счастливо. Возвращались домой худющие,
сколько бы ни купались— в речке, в море,— возвращались грязные до
неописуемости, потому что, конечно, больше плавали, чем отмывались. И вот так
из года в год строилась большая община молодежи. Последний раз, когда я уже был
не мальчиком, а взрослым и заведовал таким летним лагерем, в разных лагерях на
юге Франции нас было более тысячи молодых людей и девушек, девочек и мальчиков.
В 1927году (просто потому, что та группа, в которой я участвовал,
разошлась, распалась) я попал в другую организацию, которая называлась «Витязи»
и была создана Русским Студенческим Христианским Движением92, где я пустил корни и где остался. Я, в
общем, никогда не уходил оттуда— до сих пор. Там все было так же, но были
две вещи: культурный уровень был гораздо выше, от нас ожидали гораздо большего
в области чтения и в области знания России, а другая черта была—
религиозность, при организации был священник, и в лагерях была церковь. И в
этой организации я сделал ряд открытий. Во-первых, из области культуры (похоже,
все мои рассказы о культуре мне в стыд и осуждение, но ничего не поделаешь).
Помню, однажды у нас в кружке мне дали первое задание— думаю, мне было
лет четырнадцать— прочесть реферат на тему «Отцы и дети». Моя
культурность тогда не доходила до того, чтобы знать, что Тургенев написал книгу
под таким названием, поэтому я сидел корпел и думал, что можно сказать
на эту тему. Неделю я просидел, продумал и, конечно, ничего не надумал. Помню,
пришел на собрание кружка, забрался в угол в надежде, что забудут, может быть,
пронесет. Меня, конечно, вызвали, посадили на табуретку и сказали: ну? Я
посидел, помялся и сказал: «Я всю неделю думал над заданной мне темой…»—
и замолчал. И в наступившей тишине прибавил: «Но я ничего не придумал». Этим
кончилась первая лекция, которую я в жизни читал.
А затем, что касается Церкви, то я был очень антицерковно настроен из-за
того, что я видел в жизни моих товарищей католиков или протестантов; Бога для
меня не существовало, а Церковь была чисто отрицательным явлением. Основной мой
опыт в этом отношении был, может быть, такой. Когда мы оказались в эмиграции в
1923году, Католическая Церковь предложила стипендии для русских мальчиков
и девочек в школы. Помню, мама меня повела на «смотрины», со мной поговорил
кто-то и с мамой тоже, и все было устроено, и мы думали, что дело уже в шляпе.
И мы уже собрались уходить, когда тот, кто вел с нами разговор, нас на минутку
задержал и сказал: «Конечно, это предполагает, что мальчик станет католиком». И
я помню, как я встал и сказал маме: «Уйдем, я не хочу, чтобы ты меня
продавала». И после этого я кончил с Церковью, потому что у меня родилось
чувство, что, если это Церковь, тогда, право, совершенно нечего туда
ходить и вообще этим интересоваться, просто ничего для меня в этом не было.
Должен сказать, что я был не единственным; летом, когда бывали лагеря, в
субботу была всенощная, литургия в воскресенье, и мы систематически не вставали
к литургии, но отворачивали борта палатки, чтобы начальство видело, что мы
лежим в постели и никуда не идем. Так что, видите, фон для религиозности у меня
был весьма сомнительный. Кроме того, были сделаны некоторые попытки моего
развития в этом смысле: меня раз в год, в Великую пятницу, водили в церковь, и
я сделал с первого раза замечательное открытие, которое мне пригодилось
навсегда (то есть на тот период): я обнаружил, что, если войду в церковь шага
на три, глубоко потяну носом и вдохну ладана, я мгновенно падаю в обморок. И
поэтому дальше третьего шага я никогда в церковь не заходил. Падал в
обморок— и меня уводили домой, и на этом кончалась моя ежегодная
религиозная пытка.
И вот в этой организации я обнаружил одну сначала очень меня озадачившую
вещь. В 1927году в детском лагере был священник93, который нам казался древностью—
ему было, наверное, лет тридцать, но у него была большая борода, длинные
волосы, резкие черты лица и одно свойство, которое никто из нас себе не мог
объяснить: это то, что у него хватало любви на всех. Он не любил нас в ответ на