Страница 71 из 349
Затем попали в Париж, и там я сделал два открытия. Одно: впервые в жизни я
обнаружил электричество— что оно вообще существует. Мы куда-то въехали,
было темно, и я остановился и сказал: надо лампу зажечь. Мама сказала: «Нет,
можно зажечь электричество». Я вообще не понимал, что это, и вдруг услышал:
чик— и стало светло. Это было большим событием— знаете, в
позднейших поколениях этого не понять, потому что с этим рождаются,— но
тогда это было такое непонятное явление, что может вдруг появиться свет,
вдруг погаснуть, что не надо заправлять керосиновую лампу, что она не
коптит, что не надо чистить стекла— целый мир вещей исчез.
А второе открытие— что есть люди, которых на улице давить нельзя.
Потому что в Персии было так: по улице мчится всадник или коляска, и всякий
пешеход спасает свою жизнь, кидаясь к стене; если ты недостаточно быстро
кинулся, тебя кнутом огреют, а если не кинешься— тебя опрокинут: сам
виноват, чего лезешь под ноги лошади! И вот мы ехали, по-моему, в первый день с
вокзала на такси по Елисейским полям, то есть по громадной улице,— тогда
почти не было автомобилей, все было очень открыто, не было никаких магазинов
вдоль улицы, это было очень красиво,— и вдруг я вижу: посреди улицы стоит
человек и никуда не кидается, просто стоит как вкопанный, и коляски, автомобили
вот так проходят. Я схватил маму за руку, говорю: «Мама! Его надо спасти!» Мы
ведь тоже были на машине, могли остановиться и сказать: скорей, скорей влезай,
спасем! И мама мне сказала: «Нет, это городовой». —«Ну так что же, что он
городовой?!» Мама говорит: «Городового нельзя давить». Я подумал: это же чудо!
Если стать городовым, то можно на всю жизнь спастись от бед и несчастий! Со
временем я несколько переменил свои взгляды, но в тот момент я действительно
переживал это как дипломатический иммунитет: стоишь— и тебя не могут
раздавить! Вот это было второе большое событие в моей европейской жизни.
Это все, что я тогда в Париже обнаружил. Потом мы поехали в Австрию—
все в поисках какой-нибудь работы для матери, в Австрии еще была жива бабушкина
старшая сестра, которая была замужем за австрийцем. Потом поехали в северную
Югославию, в область Загреба и Марибора. Там мы жили какое-то время на ферме,
мне было тогда лет семь, и я что-то подрабатывал, делая никому, вероятно, не
нужные работы. Затем снова вернулись в Австрию, потому что в Югославии нечего
было делать, и полтора года сидели в Вене.
И там мне пришлось пережить первые встречи с культурой: меня начали учить
писать и читать, и я этому поддавался очень неохотно. Я никак не мог понять,
зачем это мне нужно, когда можно спокойно сидеть и слушать, как бабушка читает
вслух— так гладко, хорошо,— зачем же еще что-то другое? Один из
родственников пытался меня вразумить: «Видишь, я хорошо учился, теперь имею
хорошую работу, хороший заработок, могу поддерживать семью». Я его только
спросил: «Ты не мог бы делать это за двоих?»
Так или иначе, в Вене я попал в школу, и учился года полтора, и отличился в
школе очень позорным образом— вообще школа мне не давалась в смысле чести
и славы. Меня водили как-то в зоологический сад, и, к несчастью, на следующий
день нам задали классную работу на тему «Кем вы хотите стать». И, конечно,
маленькие австрияки написали всякие добродетельные вещи: один хотел быть
инженером, другой— доктором, третий еще чем-то; а я был так вдохновлен
тем, что видел накануне, что написал— даже с чдной, с моей
точки зрения, иллюстрацией— классную работу на тему «Я хотел бы быть
обезьяной». На следующий день я пришел в школу с надеждой, что оценят мои
творческие дарования. И учитель вошел в класс и говорит: «Вот, я получил одну
из ряда вон выдающуюся работу. Встань!» Я встал— и тут мне был разнос,
что «действительно видно: русский варвар, дикарь, не мог ничего найти лучшего,
чем возвращение в лоно природы» и тому подобное.
Это основные события из школьной жизни там. Два года назад я впервые снова
попал в Вену и наговаривал ленты для радио; и тот, кто делал запись, меня
спросил, был ли я когда-нибудь в Вене. «Да». —«А что вы тогда делали?»
—«Я был в школе». —«Где?» —«В такой-то». Оказалось, что мы
одноклассники, после пятидесяти лет встретились; ну, конечно, друг друга не
узнали, и дальше знакомство не пошло.
С детства меня заставляли говорить по-русски и по-французски; по-русски я
говорил с отцом, по-французски— с бабушкой, на том и на другом языке с
матерью. И единственное, что было запрещено, это мешать языки, это
преследовалось очень строго, и я к этому просто не привык. Ну, по-персидски
говорил свободно. Это я, конечно, забыл в течение трех-четырех лет, когда мы
уехали из Персии, но интересно, что, когда я потом жил в школе-интернате и во
сне разговаривал, видел сны и говорил, я говорил по-персидски, тогда как наяву
уже ни звука не мог произнести и не мог понять ни одного слова. Любопытно, как
это где-то в подсознании осталось, в то время как из сознания изгладилось
совершенно. Потом немецкий: меня в раннем детстве научили произносить немецкий
по-немецки, это очень помогло и теперь помогает. В хорошие дни у меня
по-немецки, в общем, меньше акцента, чем по-французски. Когда год не говоришь
на каком-то языке, потом ты уже ничего не можешь. Но самый замечательный комплимент
я не так давно получил о моем немецком от кёльнского кардинала, который был
слеп; когда я с ним познакомился, мы с ним поговорили и он мне сказал: «Можно
вам задать нескромный вопрос?» Я говорю: «Да». —«Каким образом вы, немец,
стали православным?» Я задрал нос, потому что слепой человек большей частью
чуток на звук. Но это был хороший день просто потому, что в более усталые дни я
не всегда так хорошо говорю, но могу, когда случится. Испанский— читаю,
итальянский— это вообще не проблема, голландский— легкий, потому
что страшно похож на немецкий язык XII—XIIIвеков. Когда голова совсем
дуреет, читаю для отдыха немецкие стихи этой эпохи.
С меня в детстве ничего не требовали неразумного, то есть у меня никогда не
было чувства, что требуют, потому что родители большие и сильные и поэтому
могут сломить ребенка. Но, с другой стороны, если что-то говорилось— никогда
не отступали. И— я этого не помню, мама мне потом рассказывала—
она мне как-то раз что-то велела, я воспротивился; мне было сказано, что так
оно и будет, и я два часа катался по полу, грыз ковер и визжал от негодования,
отчаяния и злости, а мама села тут же в комнате в кресло, взяла книжку и
читала, ждала, чтобы я кончил. Няня несколько раз приходила: «Барыня, ребенок
надорвется!» А мама говорила: «Няня, уйдите!» Когда я кончил, вывопился, она
сказала: «Ну, кончил? Теперь сделай то, что тебе сказано было». Это был
абсолютный принцип.
Принцип воспитания был такой, что убеждения у меня должны сложиться в свое
время свои, но я должен вырасти совершенно правдивым и честным человеком, и
поэтому мне никогда не давали повода лгать или скрываться, потому что меня не
преследовали. Скажем, меня могли наказать, но в этом всегда был смысл, мне не
приходилось иметь потаенную жизнь, как иногда случается, когда с детьми
обращаются не в меру строго или несправедливо: они начинают просто лгать и
устраивают свою жизнь иначе.
У нас была общая жизнь; ответственности требовали от меня— скажем, с
раннего детства я убирал свою комнату: стелил постель, чистил за собой.
Единственное, чему меня так и не научили, это чистить башмаки, и я уже потом,
во время войны, нашел духовное основание этого не делать, когда прочел у
Cur d’Ars91 фразу,
что вакса для башмаков— то же самое, что косметика для женщины, и я
страшно обрадовался, что у меня есть теперь оправдание. Знаете, у всякого
ребенка есть какие-то вещи, которые он находит ужасно скучными. Я всегда
находил ужасно скучным пыль вытирать и башмаки чистить. Теперь-то я научился
делать и то, и другое. Ну, и потом все домашние работы мы делали вместе, причем
именно вместе: не то что «пойди и сделай, а я почитаю», а «давай мыть
посуду», «давай делать то или другое», и меня научили как будто. Это уже после
Персии. Там, насколько помню, жизнь была совсем свободная: большой сад при
посольском имении, осел— ничего, в общем, не требовалось. Кроме порядка:
никогда бы мне не разрешили пойти гулять, если не прибрал книги или игрушки или