Страница 69 из 349
чтобы рассмешить ее, как анекдот рассказывают. Она и я никогда не умели вовремя
рассмеяться; когда нам рассказывали что-нибудь смешное, мы всегда сидели и
думали. Когда мама нам рассказывала что-нибудь смешное, она нас сажала рядом на
диван и говорила: я вам сейчас расскажу что-то смешное, когда я вам подам знак,
вы смейтесь, а потом будете думать.
Дедушка решил учить ее русскому языку, дал ей грамматику и полное собрание
сочинений Тургенева и сказал: «Теперь читай и учись». И бабушка действительно
до конца своей жизни говорила тургеневским языком. Она никогда очень хорошо не
говорила, но говорила языком Тургенева, и подбор слов был такой. Итальянского
во мне, думаю, очень мало. У меня реакция скорее антиитальянская, они мне по
характеру совершенно не подходят. Вот страна, где я ни за что не хотел бы жить!
Когда я был экзархом88, я
ездил в Италию, и всегда с таким чувством: Боже мой! Надо в Италию! У
меня всегда было ощущение, что Италия— это опера в жизни: ничего
реального. Мне не нравится итальянский язык, мне не нравится их вечная
возбужденность, драматичность, так что Италия из всех стран, которые я знаю,
пожалуй, последняя, где я бы поселился.
После свадьбы они с дедушкой приехали в Россию. Позже мой дед служил на
Востоке, а мама была тогда в Смольном и приехала на каникулы к родителям (шесть
дней на поезде из Петербурга до персидской границы, а потом на лошадях до
Эрзерума), где и познакомилась с моим отцом, который был драгоманом, то есть,
говоря по-русски, переводчиком в посольстве. Потом дед кончил срок своей
службы, и, как я сказал, они уехали в Швейцарию— моя мать уже была
замужем за моим отцом. А потом была война, и на войне погиб первый бабушкин
сын, потом, в 1915году, умер Саша, композитор89; к тому времени мы сами— мои
родители и я, с бабушкой же— попали в Персию (отец был назначен туда).
Бабушка всегда была на буксире, она пассивная была, очень пассивная.
А мама была энергичная, мужественная. Например, она ездила с отцом по всем
горам, ездила верхом хорошо, играла в теннис, охотилась на кабана и на
тигра— все это она могла делать. Другое дело, что она совсем не была
подготовлена к эмигрантской жизни, но она знала французский, знала русский,
знала немецкий, знала английский, и это, конечно, ее спасло, потому что, когда
мы приехали на Запад, время было плохое— 1921год и безработица, но
тем не менее со знанием языка можно было что-то получить, потом она научилась
стучать на машинке, научилась стенографии и работала уже всю жизнь.
Как отцовские предки попали в Россию, мне неясно; я знаю, что они в
петровское время из Северной Шотландии попали в Россию, там и осели. Мой дед со
стороны отца еще переписывался с двоюродной сестрой, жившей на северо-западе
Уэстерн-Хайлендс; она была уже старушка, жила одна, в совершенном одиночестве,
далеко от всего и, по-видимому, была мужественная старушка. Единственный
анекдот, который я о ней знаю, это из письма, где она рассказывала деду, что
ночью услышала, как кто-то лезет вверх по стене; она посмотрела и увидела, что
на второй этаж подымается по водосточной трубе вор, взяла топор, подождала,
чтобы он взялся за подоконник, отрубила ему руки, закрыла окно и легла спать. И
все это она таким естественным тоном описывала— мол, вот какие бывают
неприятности, когда живешь одна. Больше всего меня поразило, что она могла
закрыть окно и лечь спать: остальное— его дело.
Жили они в Москве, дедушка был врачом, а отец учился дома с двумя братьями и
сестрой, причем дед требовал, чтобы они полдня говорили по-русски, потому что
естественно— местное наречие, а другие полдня— один день по-латыни,
другой день по-гречески сверх русского и одного иностранного языка, который
надо было учить для аттестата зрелости,— это дома. Потом он поступил на
математический, кончил и оттуда— в школу Министерства иностранных дел,
дипломатическую школу, где проходили восточные языки и то, что нужно было для
дипломатической службы.
Отец еще семнадцати-восемнадцатилетним юношей ездил на Восток летом, во
время каникул, верхом, один через всю Россию, через Турцию— это считалось
полезным. Про его братьев я ничего не знаю, они оба умерли: один был
расстрелян, другой умер, кажется, от аппендицита. А сестра была замужем в
Москве за одним из ранних большевиков, но я не знаю, что с ней сталось, и не
могу вспомнить фамилию; долго помнил, а теперь не могу вспомнить. Вдруг бы
оказалось, что кто-то еще существует: со стороны отца у меня ведь никого нет.
Моя бабушка с папиной стороны была моей крестной, на крестинах не
присутствовала, только «числилась». Вообще, думаю, это не особенно всерьез
принималось, судя по тому, что никто из моих никогда в церковь не ходил до
того, как впоследствии я стал ходить и их «водить»; отец начал ходить до меня,
но это было уже значительно позже, после революции, в конце двадцатых—
начале тридцатых годов.
В 1961году я в Лозанне встретил священника, который меня крестил. Была
очень забавная встреча, потому что я приехал туда молодым епископом (молодым по
хиротонии), встретил его, говорю: «Отец Константин, я так рад вас снова
повидать!» Он на меня посмотрел, говорит: «Простите, вы, вероятно, путаете. Мы,
по-моему, с вами не встречались». Я говорю: «Отец Константин! Как вам не
стыдно, мы же с вами знакомы годами— и вы меня не узнаете?!» —«Нет,
простите, не узнаю». —«Как же, вы меня крестили!» Ну, он пришел в большое
возбуждение, позвал своих прихожан, которые там были: смотрите, говорит, я
крестил архиерея! А в следующее воскресенье я был у него в церкви, посередине
церкви была книга, где записываются крестины, он мне показал, говорит: «Что же
это значит, я вас крестил Андреем— почему же вы теперь Антоний?» В общем,
претензия, почему я переменил имя. А потом он служил и читал Евангелие
по-русски, и я не узнал, что это русский язык был. Говорили мы с ним
по-французски, служил он по-гречески, а Евангелие в мою честь читал на русском
языке,— хорошо, что кто-то мне подсказал: вы заметили, как он старался
вас ублажить, как он замечательно по-русски читает? Ну, я с осторожностью его
поблагодарил.
Месяца два после моего рождения мы прожили с родителями в Лозанне, а потом
вернулись в Россию. Сначала жили в Москве, в теперешнем Скрябинском музее, а в
1915—1916году мой отец был снова назначен на Восток, и мы уехали в
Персию. И там я провел вторую часть относительно раннего детства, лет до семи.
Воспоминаний о Персии у меня ясных нет, только отрывочные. Я, скажем,
глазами сейчас вижу целый ряд мест, но я не мог бы сказать, где эти места.
Например, вижу большие городские ворота: это может быть Тегеран, может быть
Тавриз, а может быть и нет; почему-то мне сдается, что это Тегеран или Тавриз.
Затем мы очень много ездили, жили примерно в десяти разных местах.
Потом у меня воспоминание (мне было, я думаю, лет пять-шесть), как мы
поселились недалеко, кажется, от Тегерана, в особняке, окруженном большим
садом. Мы ходили его смотреть. Это был довольно большой дом, весь сад зарос и
высох, и я помню, как я ходил и ногами волочил по сухой траве, потому что мне
нравился треск этой сухой травы.
Помню, у меня был собственный баран и собственная собака. Собаку разорвали
другие, уличные собаки, а барана разорвал чей-то пес, так что все это было
очень трагично. У барана были своеобразные привычки: он каждое утро приходил в
гостиную, зубами вынимал из всех ваз цветы и их не ел, но клал на стол рядом с
вазой и потом ложился в кресло, откуда его большей частью выгоняли, то есть в
свое время всегда выгоняли, но с большим или меньшим возмущением. Постепенно, знаете,
все делается привычкой, в первый раз было большое негодование, а потом просто
очередное событие: надо согнать барана и выставить вон.
Был осел, который, как все ослы, был упрям. И для того чтобы на нем ездить,
прежде всего приходилось охотиться, потому что у нас был большой парк и осел,
конечно, предпочитал пастись в парке, а не исполнять свои ослиные обязанности.
И мы выходили целой группой, ползали между деревьями, окружали зверя, одни его
пугали с одной стороны, он мчался в другую, на него накидывались, и в конечном
итоге после какого-нибудь часа или полутора часов такой оживленной охоты осел
бывал пойман и оседлан. Но этим не кончалось, потому что он научился, что если
до того, как на него наложат седло, он падет наземь и начнет валяться на спине,