Страница 57 из 349
глубока, и четка, но она не суживает опыт.
Вот эти вещи всегда поражают западного человека, но не только эти. Поражает
западного человека и простота отношений, которые существуют между священником и
общиной, между членами Церкви. В этом смысле есть разница между христианским
Западом и Востоком. На Западе духовенство уже столетиями представляет собой
умственную элиту, это люди, которых специально богословски образовывают, люди,
которые обладают теоретическим, философско-богословским опытом и знанием, редко
встречающимися среди верующих. У нас подход к священнику совершенно другой: мы
не ожидаем от него, что он в общине самый образованный, самый ученый человек.
Мы ожидаем от него, что это человек живой веры, с непосредственным, живым
опытом Бога, с состраданием к людям, с пониманием житейских проблем, он—
человек среди нас, только особого рода человек. И я думаю, что я могу это
изъяснить примером.
В детстве я воспитывался на Востоке, на границе азиатской степи, и одно из
моих ярких воспоминаний это такая картина: бесконечная равнина, бездонное небо,
и между этими двумя бесконечностями, как бы охваченный ими, стоит человек,
пастух, и вокруг него— небольшое стадо овец. И когда смотришь на них,
делается ясно, что и пастух, и овцы бесконечно малы на лице этой земли или под
этим небом, они такие хрупкие, они такие уязвимые, а вместе с этим между
пастухом и овцами— громадная разница. Овцы пасутся, они не думают о себе
и, конечно, не думают друг о друге, они переходят от пастбища к пастбищу, ища
зеленой травы, и только. Пастух же стоит над ними, как страж, он их защитник,
он их жалеет, он их охраняет, он их любит, они ему— свои. Весь опыт его
жизни и жизни ряда поколений воплощен в его заботе и жалости, в желании спасти
этих овец от волка, от страха, от несчастья.
И вот так мы рассматриваем и священника. Это человек, о котором нельзя
сказать, что он не похож на нас: он такой же человек, хрупкий, слабый, у него
могут быть свои проблемы, свои внутренние борения. Но это человек, который
почему-то узнал, познал Бога лично, был поражен этим опытом приближения Бога,
почувствовал, что если Бог таков, если Бог полон любви, полон заботы о людях,
то и он должен свою жизнь отдать для этих людей и посвятить ее этим людям,
каковы бы они ни были— умные они или глупые, привлекательные или нет,
грешные или праведные— без всякого разбора, они— Божии, они Богом
любимые, Ему родные. И весь опыт тысячелетий любви, тысячелетий понимания
духовных путей, человеческих падений и человеческих взлетов— в руках
этого священника, который всю жизнь хочет посвятить тому, чтобы каждый человек,
который около него, приобщился к этому чуду познания Бога, к этой радости
бесконечной, ни с чем не схожей.
Мне вспоминается один молодой человек. Дело было в Париже, он шел как-то
ночью по городу и, переходя через мост, вдруг почувствовал, что Бог стал
непостижимо близок ему, и на этом мосту он поклонился до земли и сказал:
«Господи, если для Твоей победы нужно, чтобы я погиб,— пусть я погибну,
но чтобы Твоя слава воссияла на земле!» Вот отношение священника и верующего
человека к Богу, и это чувство, это сознание переливается и на его отношение к
людям: раз Бог так возлюбил Свою тварь, что Свою жизнь за нее отдал, то,
конечно, и священник должен ее отдать без остатка. И когда я говорю «отдать», я
совсем не хочу сказать «умереть», а— жить, жить изо дня в день, из
часа в час, все время, всеми силами ума, и сердца, и воли, и тела для того,
чтобы это осуществилось: чтобы хоть один человек мог вдруг почувствовать
близость Бога, Ему поклониться, Его полюбить и свою жизнь, в свою очередь,
отдать, чтобы другие возликовали этой радостью.
Это тоже на Западе редко встречается, потому что жизнь священника, подход
священника— учительский, умственный. Это тождество между овцой и
пастухом, между человеком спасаемым и тем, который кричит ему: «Я знаю
путь— только послушай», в какой-то мере было утрачено. Я говорю «в
какой-то мере», потому что есть на Западе дивные пастыри, но в целом такое
отношение к пастырству западные люди находят в православии с изумлением.
Дальше я хочу продолжить анализ различий между православным Востоком и
католическим и протестантским Западом, в результате которых Запад
заинтересовался православием. И я хочу сказать нечто о нашем отношении к жизни
в отличие от западного. В настоящее время и уже довольно давно на Западе
центральное устремление— это устремление к тому, чтобы человек мог жить
свободно, творчески, плодотворно, но очень лично: сознание блага страны,
сознание целостности и последовательности исторического процесса очень
ослаблены. И то, что поражает западных людей в нас, русских, и, в частности, в
православном подходе к жизни, это целеустремленность и сознание, что жить без
смысла— нельзя, что можно жить только ради чего-то и направляя все свое
усилие, весь упор своей жизни куда-то.
Впервые это мне стало совершенно ясно, когда я встретился с Евангелием и
вдруг обнаружил, что ключ всей жизни— в Боге, что можно строить жизнь
только вместе с Богом. Бог так просторен, так глубок, что Его пути превосходят
всякое наше понимание и требуют от нас, чтобы мы себя как бы переросли. Просто
жить человеческими, добрыми отношениями, просто строить общество, в котором
человеку жить неплохо или даже хорошо,— недостаточно; надо жить так,
чтобы град человеческий стал градом Божиим.
Это один из вкладов, который мы, русские, можем сделать в жизнь того Запада,
который нас принял с большой любовью, дал нам возможность жить, расти, творить,
приобретать знания, стать полезными гражданами вселенной, но который требует,
чтобы кто-то его окликнул, чтобы кто-то ему сказал, что жить для себя— нельзя,
жить для ближнего, если он только земное существо,— мало. Надо видеть в
ближнем человека такого масштаба, который ему позволит уместиться и расцвести
только в Божием граде, не только в видимой Церкви— этого мало, а в том
Царстве Божием, где Бог и человек будут едины и где все масштабы будут
сверхчеловеческие, Божии.
И вот не так давно мне был поставлен вопрос: а почему, собственно, мы должны
что-то давать Западу? Почему мы должны разделить с Западом самые богатые, самые
сокровенные наши мечты? Ответ: из одной благодарности, из любви. Если мы
сознаем себя членами человечества, если мы не потеряли русское сознание всечеловека,
если мы не потеряли сознание того, что смысл жизни должен охватить весь мир
и что, пока это не произошло, смысл не достигнут, не выражен, то мы должны
давать. В этом все содержание нашей христианской веры. Перед Своей смертью
Спаситель Христос сказал Своим ученикам: никто Моей жизни у Меня не отнимает: Я
ее свободно отдаю (Ин10:18). И так должен думать и так должен поступать
каждый православный христианин. Отдавать свою жизнь вовсе не значит обязательно
умереть, отдавать свою жизнь— это значит посвятить все свои мысли, все
богатство своего сердца, всю свою крепость тому, чтобы дать другому то, что ты
сам считаешь самым драгоценным в твоем опыте, сердце, уме и жизни.
И в этом смысле христианин не может поступать иначе, чем как человек,
который дает: отдает себя, отдает свой ум, отдает свое знание, отдает свои
силы— все отдает до конца. А у нас есть к тому же еще и основание
давать, потому что мы получили очень многое. Было время, когда мои родители и я
были совершенно обездоленные: негде было жить, нечего было есть, неоткуда было
почерпнуть вдохновение и радость к жизни, негде было учиться, негде было
работать— и нам Запад это дал. И в обмен на земное, что мы от Запада
получили, в обмен на культуру, которой сейчас на Западе около двух тысяч лет
или больше, мы приносим самое великое, самое драгоценное, что у нас есть: нашу
веру— веру как мировоззрение, веру как смысл, веру как вдохновение. Это
наш долг и это наша радость. Вот почему я говорил, что мы так устремлены
разделить с Западом все, что тысячелетняя история России и двухтысячелетняя
история всемирного православия нам дали: опыт святых, правду и истину,
Евангелие, увиденное через чистое сердце великих подвижников, и сознание правды
Божией, которая должна восторжествовать на земле.
Да, мы должны давать, и это относится ко всем: и в России, и на Западе, и во
всем мире нам поручено делиться небесным сокровищем с людьми, которые, может быть,
забыли небо, но которые без него не могут жить, задыхаются на земле, с людьми,
которым надо встретить Бога, потому что иначе человеческое общество слишком
бедно, слишком тускло, слишком бессмысленно и бесцельно. Вот почему я с таким