Страница 44 из 349
Мы говорили о том, как действовать священнику при постепенном умирании
человека. Но ему придется иметь дело и с экстремальными ситуациями. Умирает
человек неподготовленный, но нуждающийся в поддержке как никогда прежде…
Большей частью самая страшная для умирающего мысль— та, что он
отходит, умирает одиноко, то есть он был частью общества, семьи, жизни, а
теперь вдруг настала смерть, и ему никто не может помочь. И мне кажется, что
очень важно священнику (а если священника нет, то любому человеку, даже
неверующему) подойти и дать умирающему почувствовать, что он не один. Когда
человек в таком состоянии, то священник или близкий друг должен считать, что этот
человек— единственный на свете, и ему отдать все внимание и все
время. И тут я хочу дать пример.
В начале войны я был хирургом в полевом госпитале, и в моем отделении умирал
молодой солдат. Я его, конечно, посещал днем, а в какой-то вечер подошел,
взглянул на него, и мне стало ясно, что он не жилец. Я его спросил: «Ну, как ты
себя чувствуешь?» Он на меня взглянул глубоко, спокойно (он был крестьянин,
поэтому в нем была такая тишина полей, тишина лесов, тишина неспешной жизни) и
сказал: «Я сегодня ночью умру». Я ответил: «Да, сегодня ты умрешь. Тебе
страшно?» —«Умирать мне не страшно, но мне так жалко, что я умру
совершенно один. Умирал бы я дома— при мне были бы и жена, и мать, и
дети, и соседи, а здесь никого нет». Я говорю: «Нет, неправда,— я с тобой
посижу». —«Ты не можешь просидеть со мной целую ночь». —«Отлично
могу!» Он подумал, сказал еще: «Знаешь, даже если ты будешь здесь сидеть, пока
мы разговариваем, я буду сознавать твое присутствие, а в какой-то момент я тебя
потеряю и уйду в это страшное одиночество в момент, когда страшнее всего—
умирать». Я ответил: «Нет, не так. Я с тобой рядом сяду. Сначала мы будем
разговаривать, ты мне будешь рассказывать о своей деревне, дашь мне адрес своей
жены. Я ей напишу, когда ты умрешь, если случится, навещу после войны. А потом
ты начнешь слабеть, и тебе будет уже невозможно говорить, но ты сможешь на меня
смотреть. К тому времени я тебя за руку возьму. Ты сначала будешь открывать
глаза и видеть меня, потом закроешь глаза и уже меня видеть не сможешь, уже не
будет сил открывать их, но ты будешь чувствовать мою руку в своей руке или свою
руку в моей. Постепенно ты будешь удаляться, и я это буду чувствовать, и
периодически буду пожимать твою руку, чтобы ты чувствовал, что я не ушел, я
здесь. В какой-то момент ты на мое пожатие руки ответить не сможешь, потому что
тебя здесь уже не будет. Твоя рука меня отпустит, я буду знать, что ты
скончался. Но ты будешь знать, что до последней минуты не был один». И так и
случилось.
Это один из целого ряда примеров. Я сидел, как правило, с каждым умирающим в
нашей больнице, не только своего отделения, но и других отделений, и каждый раз
повторялась пусть не та же картина, но то же взаимное отношение: нет, ты не
один.
Другое, что я хотел сказать: человек как будто теряет сознание задолго до
того, как умирает. И никогда не должны ни врач, ни сестра милосердия, никто
вокруг него думать, будто потому, что он не может с ними общаться, он не
воспринимает того, что вокруг происходит. Когда я был студентом первого курса
медицинского факультета и впервые работал в больнице, там, помню, умирал
русский казак. На обходе старший врач остановился у его постели и сказал: «Ну,
его и осматривать не стоит, он уже ушел»,— и прошел дальше. Этот человек
очнулся. Мы с ним говорили по-русски, поэтому он меня знал, и он мне сказал:
«Знаешь, когда ты врачом будешь, никогда при умирающем не говори, что не
стоит на него обращать внимания, потому что он-то тебя слышит, если даже ты не
можешь его как-то воспринимать».
У меня был другой случай, тоже во время войны. Попал в больницу раненый
немец. Там был молодой протестантский пастор, который, пока тот еще мог
воспринимать слово и разговор, читал ему вслух отрывки из Евангелия, с ним
молился. Как-то этот молодой пастор вышел из его комнаты в слезах, наткнулся на
меня и говорит: «Какой ужас! Этот человек умирает, я больше ничего для него не
могу сделать». —«Почему?» —«У нас прекратился разговор, он потерял
сознание». Я ему очень резко сказал: «Знаешь что, садись рядом с ним и читай
вслух Евангелие на его родном немецком языке, начиная с воскрешения Лазаря». И
этот молодой пастор в течение трех суток проводил целые дни и часть ночи при
нем, то читал, то молчал и так прочел ему все четыре Евангелия. В какой-то
момент этот умирающий открыл глаза и сказал: «Спасибо, что вы читали. Я
отозваться не мог, но каждое слово до меня дошло, и я вошел в новую жизнь».
Это опять-таки священник должен знать. Причем делать это должен не
обязательно священник, это может делать кто угодно, способный уделить свое
время тому человеку, у которого времени очень мало.
В случае с солдатом ты еще не был священником. Как бы ты действовал, если
бы уже был священником? Изменились ли бы твое отношение и действия?
Нет, я сделал бы то же самое. Он во мне не нуждался как в священнике, потому
что он был католик, и там был местный католический священник, навещавший
раненых, поэтому пастырской ответственности у меня не было.
Если бы случилось, что он умирал на поле битвы или в таком положении, где до
священника его вероисповедания не добраться, я бы его спросил: «А ты верующий?»
Если да, то я ему предложил бы молиться вместе. Если нет, я ему сказал бы:
«Знаешь, в течение всей нашей теперешней встречи я буду молиться тому Богу, в
Которого я верю». Вот и все.
Если бы он меня попросил его причастить и не было бы возможности ему
причаститься в своей Церкви, я думаю, что умирающего я причастил бы. У меня был
спор с одним священником Греческой Церкви, который мне сказал: «В таком случае
вы не православный, вы еретик. Как вы смеете давать Святое Причастие
неправославному человеку, не заставив его отречься от его прежней веры?!» Я
согласен, что это очень важный вопрос, но, думаю, нельзя пользоваться тем, что
человек при смерти, чтобы заставить его отречься от той веры, которая
вдохновляла его всю жизнь, которая ему дала Христа. И с другой стороны, если
человек с готовностью, с полной открытостью сердца скажет: «Да, я верю, что
причащением Святых Тайн ко мне приходит Спаситель Христос, что через Святые
Тайны в меня вливается Божественная жизнь»,— я не усомнился бы его
причастить. Богословски я могу быть прав или неправ, но опыт пяти лет на войне
мне показал, что перед лицом реальной смерти стираются многие границы: лицом к
лицу со смертью человек вырастает в такую меру, какой он не знал раньше. Я не
говорю, что он делается героем, я только говорю, что лишь перед лицом смерти
человек может познать свое человеческое достоинство и величие. Отцы Церкви
говорили: «Имей память смертную». Это не значило, как многие сейчас понимают:
«Всю жизнь думай, что за плечами смерть,— как страшно!» Отцы говорили о
другом: о том, что если ты не живешь всем своим существом, всей душой, всем
мужеством своим, с готовностью даже умереть, то ты живешь только полужизнью.
Один из героев Рабле говорит: «Я готов стоять за свои убеждения до
виселицы— исключительно»60.
Это значит, что он не готов был стоять за них.
Мы дошли до очень важного момента. Я спрашивал насчет действий
священника: как быть, если нельзя употреблять слова. Но все-таки молитва—
не простое слово. Как можно с таким человеком молиться, если нет запасных
Святых Даров? Как лучше всего молиться? Простыми молитвами экспромтом, чтобы
как-то яснее было тому, кто умирает и, может быть, приходит уже в совершенно
бессознательное состояние?
Я думаю, что надо молиться из глубин своего сердца, то есть со всей
возможной правдивостью, так чтобы молитва, с одной стороны, была как бы предношением
этого человека перед лицом Божиим, с другой стороны— могла дать форму тем
чувствам, которые этот человек неминуемо испытывает.
Я когда-то видел фотографию доктора Швейцера, который был миссионером и
врачом в Африке, и картина меня захватила. Он стоит с очень значительным лицом,
и перед ним маленькая негритянка держит на руках и поднимает к нему
малюсенького ребенка. Она ничего не говорит, но она смотрит ему в глаза так,
будто говорит: «Мой ребенок страдает, мой ребенок может умереть, а ты— все
знаешь, ты можешь его спасти. Я тебе его отдаю, возьми его и верни мне