Страница 297 из 349
символику,— ясно, что это не полное число спасаемых.
Далее, когда мы думаем об избранных, мы всегда представляем их
привилегированными: избранник— это тот, кому досталось что-то очень
хорошее в жизни. Но если подумать об избранничестве в Новом Завете, тут
избранничество заключается в том, что из среды человечества Бог выбрал людей,
которые согласны разделить Христову крестную участь. Наше избранничество—
крестное избранничество, а вовсе не избранничество на славу и покой. И тогда
можно себе такой вопрос поставить (я его не разрешаю, я просто ставлю вопросы
перед вами): не зависит ли спасение мира от того срока, когда земля принесет в
дар Богу тех людей, которые вместе со Христом могут поднять тяжесть ее греха и ее
спасти? Но как? Опять-таки намек и вопросительный знак.
Если говорить на эту тему еще минутку-другую, думаю, надо обратить внимание
вот на что. Отцы Церкви применяют к сатане отрывок из Исаии: я поставлю престол
мой над небесами (Ис14:3). Цель сатаны— создать независимое от
Бога, самостоятельное вечное царство. Вечный ад в этом смысле— победа для
сатаны: параллельно с Богом он осуществит то, чего хотел, он будет нераздельный
царь вечного, совечного ада. Это непонятно.
Есть и другие моменты. Если вы возьмете таких людей, как Исаак Сирин,
некоторые места из Ефрема, некоторые места из других отцов, вы увидите, что и
они воспринимали вещи гораздо менее просто и примитивно, чем «козлища» и
«овцы». Исаак Сирин говорит: единственный огонь ада— это Божественная
любовь. Или— что значит «вечный огонь»? Неужели вопрос в длении, в том,
сколько это длится? Мы все знаем выражение «сгореть со стыда»: в одно мгновение
можно действительно сгореть от стыда, и ничего не прибавится от того, что ты
будешь гореть часами. Мгновение, когда вдруг тебя сцапали и стыд тебя покрыл,
имеет какую-то окончательность, вневременную окончательность, которая может
быть названа как вечным огнем, так и мгновением.
А теперь думайте сами на эту тему и— надейтесь. Если бы мы надеялись
больше, то, когда нам перепадает страдание, скорбь, унижение, мы могли бы
отзываться так, как древние христиане делали: слава Богу, я получил над этим
человеком, над этими людьми власть прощения. Подумайте просто об этом. Это не
вероучение, это надежда христианская или, во всяком случае, надежда некоторых
из нас.
То есть учению о предопределении нет места в православии?
Вопрос слишком для меня трудный, я просто не могу ответить на него в полном
объеме. Могу как бы намекнуть, каким мне видится ответ. Вопрос о предопределении
обсуждался очень остро в западной Реформации, и в то время в Венеции греческий
епископ Илья Минятий написал малюсенький трактатик о предопределении,
центральная мысль которого такова: предопределение есть— мы все
предопределены к вечной жизни. Захоти— и вступи в нее. Это не
предопределение, а призвание. Господь всех зовет: придите ко Мне все! В
каком-то смысле почти можно взять тираду Мармеладова: «Придите ко мне, мои
пьяненькие…»331.
Как вы относитесь к теории перевоплощения? Все-таки одна ли жизнь у
человека по христианству?
Перевоплощение, ряд последовательных жизней— нечто, чего я совсем не
могу принять, я в это не только не верю, а как-то решительно протестую
внутренне. В христианском мировоззрении нет никакого места для множества жизней
и перевоплощения. Так думать можно, во-первых, если рассматривать каждого
человека как единицу, оторванную от человеческого рода, чья судьба совершенно
отдельна от судьбы его предков и его потомков. Второе— это в своем роде
отрицание единственности и неповторимости данной личности. В-третьих, думаю,
дело не так просто, как представляется. Можно ли сказать, что в христианском
представлении жизнь человека кончается с его земной смертью? Думаю, что так
сказать нельзя, потому что, проживши даже самый короткий срок, человек
оставляет в жизни других людей след, как бы бросает в почву семя, которое будет
прорастать еще очень долго.
Говоря уж очень не богословски, есть басня Крылова, где описываются два
человека: один— убийца, другой— писатель, автор средней нравственности
романчиков, скажем так332.
Оба умерли и кипят в смежных котлах. И вот в процессе кипения писатель
оказывается на поверхности, смотрит через край в котел своего соседа, думая:
меня-то так кипятят— каково же ему, убийце? И оказывается, что убийца
лежит в теплой воде и наслаждается отдыхом. Писатель тогда зовет дежурного
беса, говорит: «Что за порядки у вас, безобразие! Я написал только несколько
мерзких романчиков, а вы меня так круто кипятите, а он убил человека— и
вы ему даете спокойно лежать в теплой воде, как в ванне. Что это значит?» А
дежурный черт ему отвечает: «Это намеренно. Понимаешь, он в момент ярости убил
человека— так мы его вскипятим, а потом даем немножко отойти. А тебе
каждый раз, когда кто-нибудь покупает один из твоих романов, мы прибавляем по
полену».
Конечно, в такой форме это кажется совершенно не богословским, но возьмите
это более серьезно. Скажем, четыре евангелиста написали Евангелия, на основании
этих Евангелий миллионы людей нашли Христа и начали совершенно новую жизнь.
Можно ли сказать, что жизнь Матфея, Марка, Иоанна и Луки кончилась в день их
смерти? Их слово звучит через столетия, их влияние продолжается через столетия,
есть люди, которые являются, как говорится в тропаре русским святым, плодом
их сеяния333. Нельзя оторвать
человека, обратившегося через слово проповеди, от проповедавшего; человек,
который услышал живое слово и стал святым,— плод этой проповеди.
Если взять другой пример: французский второстепенный писатель Гобино написал
в свое время книгу о неравенстве человеческих рас334. Его романы и рассказы мало читаются, а
это его произведение никем не читалось до дня, когда Гитлер прочел— и
вдохновился. Можно ли сказать, что Гобино никакой ответственности не несет за
то, что, прочитав его книжку, Гитлер выработал целую систему неравенства,
которая повела от одного к другому ко всему тому, о чем мы знаем? Так что в
жизни человека его ответственность продолжается до Страшного суда, до дня,
когда вся история будет закончена.
То же самое можно сказать и о нашей наследственности, о прошлом. Каждый из
нас по наследству получает свойства тела и души от всех предков, начиная от
Адама и Евы. Но мы получаем иногда свойства не хорошие и не плохие: от нас
зависит, что мы из них сделаем. Скажем, ты унаследовал обостренную чуткость.
Это может в тебе— в значительной мере по твоему выбору— сделаться
способностью глубоко сострадать, сочувствовать, понимать или, наоборот, легко
раздражаться и отбрасывать людей. И в тот момент, когда ты сделал этот выбор,
ты поляризовал эту возможность, и все, кто тебе передавал из рода в род эти
свойства, оказываются перед катастрофой: ты взял их наследие и изуродовал его.
То же самое можно сказать и в обратную сторону. И мне кажется, в поддержку
такого взгляда можно взять тот факт, что два из Евангелий дают нам родословную
Христову (Мф1:1—16; Лк3:23—38). Это не напрасно. Он унаследовал все
то, что человеческий род из поколения в поколение приносил Богу как дар. Среди
Его предков есть и святые, и грешники, есть и добро, и зло, но это все перемололось
до момента, когда вдруг, наконец, созрело время,— Его человеческая
личность была для Него как бы приготовлена.
Так что я думаю, что в этом отношении нельзя судить о жизни какого бы то ни
было человека раньше, чем вся история не будет окончена. И не только такими
рядами предков и потомков, но даже вширь, потому что мы все друг друга
встречаем, все друг на друга накладываем какую-то печать и каждый человек,
который слышит слово, его или воспринимает, или отвергает, берет на себя
ответственность и этим либо осуждает, либо оправдывает говорящего. В какой-то
момент мы все станем перед Богом в очень тесной круговой поруке. И мне кажется,
что совершенно не нужно усложнять или искажать христианское учение идеей
перевоплощения, потому что мы думаем в порядке человеческого рода, а не
отдельных особей, которые как бы просто вертикально имеют свою личную судьбу
безотносительно других.
Молитвенное предстательство
Молитвенное предстательство335
Я попробую сказать о предстательстве то, что мне кажется важным, чтобы