Страница 288 из 349
небесах (Флп3:20), и один английский богослов перевел это: «Мы—
авангард Царства Божия»322.
Да, наша родина там, где Господь: душой, молитвой, любовью, призванием мы там,
но мы посланы в мир для того, чтобы строить именно град человеческий, который
был бы градом Божиим. И это наша ответственность.
Поэтому, когда мы говорим: Да приидет Царствие Твое,— мы не
только просим Бога о том, чтобы оно пришло, мы просим, чтобы Его благодатью мы
стали верными строителями этого Царства. А верные строители строят за свой
счет, то есть той ценой, которой Христос строил. Помните, в том примере,
который я раньше дал, Христос спрашивает Иакова и Иоанна: готовы ли вы пить Мою
чашу? Готовы ли вы креститься Моим крещением?— что в переводе с
греческого значит: готовы ли вы погрузиться, с головой уйти в тот ужас, в
который Я теперь вступаю? Это наше призвание, и это не жуткое призвание, потому
что крест, который в тот момент был страшным, ужасающим орудием смерти,
убийства, стал знаком победы.
Когда Христос говорит нам: забудь про себя, возьми свой крест, следуй за
мной (Мк8:34),— Он нам больше не говорит: иди только на Голгофу.
Он, воскресший и победивший, нам говорит: не бойся, возьми весь крест жизни
твоей и следуй за Мной, потому что Я весь путь прошел, Я проторил его, Я все
испытал; ты можешь за Мной идти без страха, потому что все Я уже знаю и тебя не
поведу на поражение. А тем не менее путь наш крестный. Если мы хотим
кому-нибудь принести дар жизни, мы можем его принести, только отдавая свою
жизнь. И когда я говорю «отдавая жизнь», это не значит— умирая физически,
но— каждый день, каждую минуту зная: я посланник Божий и должен свое «я»,
все, что у меня есть, истощить, отдать каждому голодному и нуждающемуся. Я
говорю не о физических дарах только, а обо всем, что мы можем дать: знание
правды Божией, любовь Божию, надежду— там, где нет надежды,
радость— там, где нет радости, и так далее. Так что эта молитва нас
больше обязывает, чем обнадеживает в том смысле, что, когда мы говорим: Да
приидет Царствие Твое, мы на себя берем обязательство; мы знаем, что
Господь верен, что Он будет с нами, но Он от нас ожидает того, что в Свое время
сделал Сам для нас.
Слова Да будет воля Твоя, думаю, надо понимать так же. Потому что мы
часто лицемерим (может быть, не вы, но я— лицемерю) вот в чем: мы часто
Бога просим о чем-то, чего хотим: «Да будет воля моя, Господи»,— но мы
себя страхуем и кончаем молитвой: Да будет воля Твоя… И таким образом,
что бы ни случилось, молитва исполнена: если по-моему вышло, тем лучше, а если
по-Божьи— я же Его просил об этом. Значит, я победил по всей линии. Нет,
этого недостаточно, этого мало. Когда мы говорим: Да будет воля Твоя, это
значит, что мы берем на себя труд познавать эту волю, жить этой волей,
проводить ее в жизнь. А воля Божия— спасение мира, воля Божия— все,
что содержится в понятии жертвенной, крестной, отдающей себя, уязвимой,
беззащитной любови— ради того, чтобы другой человек мог жить, ожить,
вырасти в полную меру. Вот некоторые черты этих первых прошений, но в совершенстве
их может произнести только Господь. Он нам говорит, что Царство Божие внутри
нас (Лк17:21). В Нем полнота Царства Божия. В нас мы его должны
водворить, мы должны Христа посадить на престол внутри себя, чтобы Он был Царем
и Господом всей нашей жизни: мыслей, чувств, желаний, движений, действий. Но Он
может сказать полностью: Да будет воля Твоя, потому что исполняет не
Свою волю, но волю пославшего Его Отца (Ин6:38). Эти прошения—
чисто сыновние, и мы можем в них участвовать, только поскольку мы тесно и
глубоко связаны с Господом Иисусом Христом. Мы связаны с Ним крещением, мы
связаны с Ним даром Святого Духа в миропомазании, мы связаны с Ним причащением
Святых Тайн Тела и Крови Христовых. И если употреблять другой образ, который
употребляет апостол Павел: мы привиты к живой маслине (Рим11:17), мы как
умирающая ветка, которую садовник вдруг обнаружил и хочет привить, с тем чтобы
она снова жила.
Подумайте о том, что происходит. Вот живет какой-то росток, пустил слабые
корни в бедную почву. Этот росток неминуемо умрет, хотя временно тянет из земли
немножко жизни. И вдруг приходит садовник и ножом отрезает его от корней, и
этот росток уже не может питаться даже тем малым, что ему земля давала. Течет
из него жизнь; он ближе к смерти, чем когда был в земле. Но этим не кончается.
Садовник идет к животворной маслине, этим же ножом надрезает ее и рана к ране
присоединяет умирающий росток к животворному стволу, и вся жизнь, все жизненные
соки ствола начинают пробиваться в росток и наполнять его жизнью, которую он
никак не мог получить от бедной почвы, где он был, которую он может получить
только от Божественной жизни. Но помните: рана к ране. Христос-дерево тоже
изранено, чтобы оно могло соединиться с ростком. И вот наша судьба. Каждый из
нас путем крещения так привит ко Христу. Конечно, Христова жизнь пробивается
постепенно, потому что росток-то не готов— каждый посмотри на
себя,— но пробивается, пробивается, и рано или поздно этот росток начнет
оживать жизнью животворного дерева, которое из него делает не нечто новое, а
приводит в реальность, в расцвет все то, что могло в нем быть и что не
осуществилось. В этом смысле мы уже соединены со Христом и уже дети Божии, а
вместе с тем в нас только пробивается эта сила. Отец Георгий Флоровский мне
говорил как-то, что в крещении в нас вкладывается семя жизни, но это семя
должно быть защищено, его надо питать; когда начнет росток появляться, его надо
поддерживать. Это не внезапное вторжение полноты вечной жизни, это постепенное
возрастание, но в тот момент, когда эта вечная жизнь до нас дошла, мы уже как
бы у цели. Воплощение Христово— уже конец мира в том смысле, что Бог и
человек едины и цель достигнута в Нем, а раз в Нем, то уже зачаточно и в нас.
Последнее свершение, когда Бог явится во славе и мы врастем в эту славу и тайну,
уже начинается в момент, когда никто еще не знает эту тайну, кроме Спасителя
Христа и Божией Матери. Вот первое положение.
Второй момент такой. В какой-то мере мы уже Христовы, в какой-то мере мы уже
обладаем жизнью Христа и можем быть в том обществе, в том мире, в котором
живем, как бы телесным, воплощенным присутствием Спасителя. В нас Он живет не
полностью, не так, как апостол Павел говорил: не я живу, но живет во мне
Христос (Гал2:20). К сожалению, я еще живу, и во мне Христос живет,
как младенец или как подросток, который постепенно вырастает, чтобы наконец я
стал тем, что Он есть. Однако это так. И поэтому наше присутствие в этом
мире— это уже присутствие Христа. Когда христианин приходит куда бы то ни
было, даже когда он об этом не думает, в нем приходит Спаситель Христос, потому
что он крещен во Христа, он причащен Телу и Крови Христовым, и дары Божии
неотъемлемы (Рим11:29). Это так страшно— и так дивно, потому что,
когда смотришь на себя, думаешь: как же это так?! Есть рассказ святого Симеона
Нового Богослова о том, как, причастившись Святых Тайн, он вернулся в свою
келью и говорит: я сижу в этой убогой келье на досках, которые мне служат и
скамьей, и постелью, созерцаю дряхлое свое тело— я старик, я скоро
умру,— гляжу на эти старческие руки и с трепетом и ужасом вижу члены тела
Христова. Я причастился Тайн Божиих, и во мне, пронизывая меня, как огонь
пронизывает железо,— Христос. И эта малюсенькая хижина, где я
живу,— шире небес, потому что небеса не могут вместить Господа, а эта хижина
в моем лице содержит Христа воплотившегося.
И это случается с каждым из нас— всякий раз, когда мы идем
причащаться, с какой-то особенной интенсивностью. Но, как я уже сказал, дары
Божии неотъемлемы, в нас остается все то, что мы получаем в причащении, в
разрешительной молитве, в благодати Божией, которая изливается на нас свободно,
когда Господь захочет того. Мы этого не замечаем, а другие порой
замечают— и вот это потрясающе. Как может быть, что мы не видим того, что
в нас происходит?— Потому что мы этого не ожидаем. Большей частью человек
видит то, что он ожидает видеть, а мы не видим, потому что как-то забыли, что
это так.
У меня есть племянница, которая собиралась выйти замуж за неверующего
молодого человека. Он никогда не ходил в церковь, потому что считал, что не
имеет права туда вступать, так как не верит ни во что: ни в Бога, ни в то, что
там совершается, и он ее ждал снаружи. Как-то она причащалась. Он не знал об