Страница 278 из 349
месяцы. Постепенно я привык к окружавшим меня природным опасностям, но по мере
того как я продолжал борьбу за непрестанную молитву, появились новые искушения
и испытания. Бесы, страсти начали нападать на меня со всех сторон, и когда
ночные хищники перестали быть источником ужаса для меня, темные силы ополчились
на мою душу. И еще сильнее я кричал к Богу те слова, которые вырвались из моего
сердца в первый миг ужаса: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня,
грешного! Эта борьба продолжалась годами. Однажды я дошел до предела своих
сил. Я непрестанно вызвал к Богу из глубины своего отчаяния и тоски и не
получал ответа, и мне представилось, что Бог неумолим. И в момент, когда
последняя ниточка надежды оборвалась в моей душе, когда я сдался и сказал Богу:
„Ты молчишь, Ты безразличен к тому, что происходит со мной, но Ты мой Бог и
Господь, и я умру на месте скорее, чем перестану искать Тебя“,— внезапно
Господь явился мне, и покой сошел не только на мою душу, но на все, что меня
окружало. Прежде все казалось мне покрытым тьмой, теперь я все видел в
Божественном свете, в блистании благодати присутствия Божия. И тогда в порыве
любви и благодарности я воззвал к Богу единственной молитвой, которая выражала
все мои чувства: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня, грешного!
И с тех пор в радости и тоске, в искушении и борьбе или в моменты, когда
сходит на меня покой, эти слова непрестанно рождаются в моем сердце. Они—
песнь ликования, они и призыв к Богу, они и мой покаянный вопль».
Этот пример безвестного подвижника нам показывает, как подлинная тоска,
реальное отчаяние, смятение, когда мы боремся с ним, естественно рождают в нас
молитву; и тогда молитва— отчаянный крик, который рождается из надежды
более сильной, чем отчаяние, который питается отчаянием и его преодолевает.
Часто нас окружает волнение гораздо менее трагичное, чем то, что пережил
этот молодой подвижник, но мы поддаемся ему, впускаем его в себя, и в этом наше
поражение. Наша молитва непрочна, колеблется, потому что сама пронизана
смятением, неуверенностью, ей недостает постоянства. Не это ли мы находим в
евангельском рассказе о буре на море Галилейском (Мк4:35—41)? Господь с
учениками на море. На середине плавания их застигает буря. Смерть реет вокруг
них, воды разверзаются, готовые поглотить лодку, ветер их бьет. Они изо всех
сил борются за спасение жизни, а Господь в это время спит на корме лодки,
подложив что-то под голову, спокойным (как им кажется) сном. И ученики не могут
перенести этого покоя, будто бы безразличия Божия и из глубины своей отчаянной
нужды оборачиваются ко Христу, будят Его, они хотят принудить Его осознать, что
происходит: «Господи, не видишь ли, что мы гибнем?» Чего же они на самом деле
добиваются? Обращаются ли они к Господу, чтобы Он успокоил бурю? И да, и нет. В
первую очередь им хочется, чтобы Господь разделил их ужас, непосильное им
внутреннее смятение. Им кажется, что Господь им не поможет, если Сам не будет
вовлечен в это борение. И Господь поднимается, Он отказывается поддаться
смятению их мыслей, их сердец, Он отказывается впустить в Себя внешнюю бурю. Он
поднимается в свойственном Ему невозмутимом покое. К ученикам Он оборачивается
с упреком: маловеры, сколько Мне быть с вами?! И, повернувшись к буре,
проливает на нее Свой собственный внутренний покой. Он приказывает волнам
успокоиться, ветру утихнуть, и Его внутренний покой покрывает все, что Его
окружает. Все успокаивается, и ученики припадают к Его ногам: кто Он? Они все
еще в сомнении.
Часто мы совершаем эту же ошибку: вместо того, чтобы искать божественного
покоя, мы просим Бога разделить наше смятение. Конечно, Он входит в него, но со
Своим покоем. Такое смятение, большое или малое, дисгармонию, разлад,
расстройство мы постоянно находим в нашей внутренней и внешней жизни; она
состоит из событий, которые мы не умеем понять, и из человеческих действий,
которые сами лишены стройности. Это и есть основная проблема: связь, которую мы
должны установить между суетой жизни и внутренней молитвой, между смятением и
покоем. С самого начала мы должны отдавать себе отчет в том, что при каждом
столкновении внутреннего покоя с яростным натиском жизни победа заранее
принадлежит смятению, потому что молитва наша хрупка, а жизнь жестка. Жизнь
беспощадна, она ни перед чем не останавливается, а наша молитва, внутренняя
устойчивость, покой, молчание, весь внутренний мир, который принадлежит Богу,
уязвим и хрупок. Если мы хотим, чтобы он устоял, если хотим, чтобы он пронизал
жизнь и победил ее, то этого следует достигать не открытым противостоянием и
борьбой; покой должен охватывать наш земной мир, как вода проникает в почву и
размывает ее. Святые отцы говорят, что вода— образ смирения: она уходит в
глубину, но она же неодолима. Когда она достигает самых глубин, куда ее влекло,
и начинает подниматься, никто не может ее остановить. То же самое должно
произойти с нашей молитвой.
Молиться в течение целого дня трудно. Иногда мы пытаемся себе это
представить, и тогда мы думаем либо о богослужебном строе монастыря, где ведут
созерцательный образ жизни, либо о молитвенной жизни отшельника. Мы мало
задумываемся о такой молитвенности, которая тесно связана с жизнью, где все
становится молитвой, все— повод для молитвы. А ведь осуществить такую
молитву очень легко. Но она крайне требовательна, и нам следует быть очень
осторожными, чтобы не перенапрячь свои силы. Встанем утром и поставим себя
перед Богом: мы пробудились ото сна, который отделяет нас от нашего прошлого,
пробуждение ставит нас перед новой реальностью, перед днем, которого никогда в
истории не было, перед неведомым еще временем и пространством, которые
простираются перед нами, словно снежная равнина, еще не запятнанная ничьими
следами. Попросим у Бога, чтобы Он благословил этот день и наш путь в нем. И
потом станем относиться серьезно и к собственной просьбе, и к полученному нами
безмолвному ответу. Бог благословил нас, Его благословение будет с нами
неотлучно во всех обстоятельствах, какие могут принять это благословение, мы
лишимся его только в те моменты, когда сами отвернемся от Бога, хотя и тогда
Бог останется с нами, оберегая нас, готовый прийти на помощь, готовый вернуть
нам благодать, которую мы презрели, стремясь поступать по-своему. Нам дано всеоружие
Божие, как говорит апостол Павел в шестой главе Послания к Ефесянам
(Еф6:10—17). Вера, надежда, любовь— вот наше оружие, и в то же
время— призыв к нам. Мы вступаем в этот день в благодати и славе, с
Крестом Господним, нося в себе мертвость Христову (2Кор4:10).
Но этот день благословлен Богом. Разве это не означает, что все, что
произойдет за этот день, все, что с нами случится, будет по воле Божией,
содержится в этой воле? Верить в случай, верить в удачу означает неверие Богу.
Если все, что бы ни случилось, кто бы нам ни встретился, мы примем в таком
расположении духа, мы увидим, что в каждом случае призваны поступить
по-христиански. Всякая встреча происходит в Боге и перед Его взором. Мы посланы
к каждому, кто встретится на нашем пути, чтобы либо что-то дать, либо что-то
принять, порой не сознавая того. Иногда— в счастливом изумлении, что даем
то, чем сами не обладаем, порой— в напряженном усилии, вплоть до пролития
крови. Однако надо уметь и принимать. Для этого надо уметь встречать ближнего,
как мы пытались определить встречу вначале: уметь видеть, уметь слышать, внимать
в молчании, уметь любить и отвечать от всей души на то, что нам
предлагается— будь то горечь или радость, трагичный или чудесный дар. Мы
должны быть уязвимы до предела естественных сил и до конца гибки в руке Божией.
События нашей жизни, если мы их примем как дар Божий, предоставят нам в каждый
миг возможность творческого делания: быть христианином.
Христиане слишком привыкли, как только встает проблема, как только возникает
опасность, обращаться к Богу с криком: «Господи, заступи, спаси, защити меня!»
Как часто, вероятно, Господь глядит на нас с грустью и неслышно отвечает нам на
том языке, который мог бы коснуться нашего сердца, если бы оно не было так
озабочено собственным страхом: Я же тебя послал в эту ситуацию, ты должен
сражаться за Меня, разве ты не принадлежишь войску, авангарду Царства