Страница 255 из 349
(Рим2:12—16). Я думаю, что это очень нам важно помнить. Это не значит,
что мы можем идти на какой-нибудь компромисс. Полнота православной веры, полнота
веры Христовой должна быть нетронута, незапятнана. Но когда мы видим вокруг
себя неполноту веры, мы можем вглядеться либо в изуродованность, либо в ту
красоту, которая осталась, пребыла. И об этом, я думаю, мы должны задуматься,
потому что мы живем в мире, в котором нам постоянно приходится встречаться с
людьми иной веры.
Я вспоминаю русского миссионера начала революции, Владимира Филимоновича
Марцинковского. Он был иподиаконом Патриарха Тихона и в двадцатые годы, пока
было возможно, выступал с публичными лекциями, свидетельствуя о вере. Он в
одной книжке сказал нечто, что запало в мою душу: когда имеешь дело с
инакомыслящим, никогда не говори против него, потому что он неминуемо
станет защищать себя, говори выше него, так, чтобы ему захотелось себя
перерасти, и тогда он воспримет то, что ты хочешь ему сказать289.
***
Последние беседы будут несколько разрозненны ввиду того, что я хотел бы
сосредоточить наше внимание на том, что мы переходим сейчас из XX в
XXIстолетие, и поставить несколько вопросов, которые стоят перед Церковью
в целом и перед всеми членами Церкви в отдельности.
Если посмотреть на историю Церкви, не только православной, но и всего
христианского мира за последние две тысячи лет, изумляешься тому, до какой
глубины богопознания, до какой красоты выражения богословской мысли, молитвы,
богослужения, искусства дошел христианский мир. И вместе с этим вдруг сознаешь
с содроганием, что мы были посланы в мир— его преобразить, сделать из
него Царство Божие, а на деле мы этого не видим. Подумаем хотя бы о том, что за
две тысячи лет было больше трех тысяч войн между христианами, не говоря уж о
тех войнах, которые мы, христиане, вели с другими народностями и людьми другого
вероисповедания. Если представить, на что похоже наше так называемое
христианское общество, можно ли ожидать, что кто бы то ни было, поглядев на
него снаружи, без предвзятых мыслей, скажет: да, Евангелие дало новое
оформление человеческим отношениям. Даже если не задумываться так широко над
человечеством, над государствами, то мы можем задуматься над семьями и над
приходами, над епархиями и местными церквами. Можем ли мы сказать, что человек,
приходящий в наш храм, в нашу общину, которая относительно малочисленна по
сравнению с приходами в России, например, и вместе с тем так срослась внутренне,
и познакомившись с нами не только внешне, но поглубже, воскликнет: «Как эти
люди любят друг друга!» Можем ли мы сказать это о себе самих? Да, конечно,
между нами есть дружбы, между нами есть близость, одни других любят крепко и
глубоко, но сколько среди нас безразличия друг ко другу! Я говорю не столько об
общественном безразличии, а о том, что человек может оказаться в материальной
или душевной нужде— и никто об этом не знает. Сам человек не заявил об
этом, не кричит о своей нужде— и нет никого рядом с ним, кто сумел бы это
прозреть, услышать молчаливый стон, крик голода порой.
Мне вспоминается ужасный случай. В Париже, когда я преподавал в Русской
гимназии290, был
преподаватель, который приходил каждый день, был примером точности, строгости.
Его не особенно любили, но уважали. И только после того, как он умер, мы
узнали, что он ходил в школу пешком с другого края Парижа, потому что у него не
было денег оплатить проезд на метро или на автобусе, и питался только тем, что
находил в мусорных баках, отбросами. Никто этого не подозревал, потому что он
был человек замкнутый, и никто не сумел отпереть его замкнутость. Разве это не
страшно?! Это было христианское общество, причем очень тесное, потому что в
эмиграции все были друг другу свои, и мы этого не заметили.
Это пример, один-единственный пример в своем роде. Конечно, есть и другие.
Они вспоминаются, потому что редки и потому так выпукло, так красочно выступают
на фоне серого, холодного безразличия, взаимного отчуждения, когда мы стоим
рядом— и не видим друг друга.
Я принадлежал к приходу Трехсвятительского подворья в Париже, единственному
приходу во Франции, который в ранние тридцатые годы остался верен Московской
Патриархии, все другие ушли в Константинополь или в Зарубежную Церковь291. Еще один такой приход был в Берлине и
один в Голландии. Во главе парижского прихода стоял Владыка Вениамин Федченков,
после этого он был в Америке, потом вернулся в Россию и кончил свою жизнь в
Печорах. Я как-то пришел вечером. Храм не закрывался— красть было нечего.
Церковь была подвальная, затем была лесенка, каменный коридор и две или три
кельи. В одной из них жил Владыка Вениамин, в другой отец Афанасий, мой
духовный отец. Я вошел в этот коридор и вижу: Владыка Вениамин лежит на
каменном полу, завернувшись в черную монашескую мантию. Увидев меня, он встал.
Я говорю: «Владыка, что вы здесь делаете?» —«Да знаешь, я здесь ночую».
—«А разве комнаты у вас нет?» —«Да, есть комната, но ты
представляешь, как замечательно— у меня там четверо нищих спят: один на
кровати, другой на матрасе, третий на ковре, а еще один на подушках. Я им
оставил эту комнату— им так трудно днем живется. Как же лишить их ночи?»
Другой приход был французский, три священника-француза, которые стали
православными. Они ели только тогда, когда кто-нибудь их приглашал,
иначе— денег не было и есть им было нечего. И во времена Владыки
Вениамина в коридор выставлялась коробка, куда мы, прихожане, клали то, что
могли сберечь от нашего обеда, от нашей еды, иначе на покупку еды денег не
было. Здесь видно, сколько сострадания и любви люди были способны проявить.
Тогда страдание было такое явное! А порой нечем было помочь, и прибегали
неожиданно к смелым средствам. Я вспоминаю, как отец Афанасий шел по улице.
Подошел нищий, а у него денег никаких не было. Отец Афанасий остановил
прохожего-француза, сказал, указывая на нищего: «Пять франков: голодный!» И тот
от изумления дал пять франков.
Когда общины были маленькие, когда голод был острый, когда жить было негде,
когда было одиноко, когда каждый был свой, тогда можно было сказать: да,
они любят друг друга, причем не сентиментальной, а глубокой, жертвенной
любовью. Это не значит, что все люди были легкими друг для друга. Ведь люди
прошли через ужас первой войны и революции, внутреннее напряжение было порой очень
острое, было потеряно все: не только Родина, но семья, родные, самые близкие. И
конечно, порой люди бывали резкие, но за этой резкостью крылось что-то другое:
не ненависть, не безразличие, а то, что правду надо резать, надо говорить
правду, потому что другому человеку нужно услышать правду о себе или о жизни.
Я вспоминаю приходское собрание. Мне тогда было семнадцать лет. Сидели наши
священники, между ними отец Афанасий. Была очень смелая, умная, образованная
женщина в приходе, большой друг жены Чехова292.
Она встала и начала критиковать настоятеля, отца Афанасия. Помню, как я сидел и
кипел внутренне, я чуть не перекипел, когда она о нем всему приходу
сказала: «Этот дурак Афонька не может даже приход построить как следует!», но
смолчал. А потом мы поднимались по лестнице с отцом Афанасием, который во время
всей этой тирады сидел, как изваяние, и я ему говорю: «Как вы могли так
спокойно просидеть?» Он на меня посмотрел и говорит: «Да, правда! Как она меня
должна любить, чтобы так правдиво при всех мне правду сказать обо мне самом!»
Недалеко от Трехсвятительского подворья были дом и часовня, которую устроила
мать Мария Скобцова. Она из ничего оказывала помощь другим людям и не ждала,
чтобы к ней обратились за помощью. Она сама и ее немногие помощники, профессор
Мочульский, Федор Тимофеевич Пьянов, отец Димитрий Клепинин, ходили искать нуждающихся.
Чтобы найти русских— нищих, голодных, часто опустившихся до пьянства,
мать Мария ходила в такие места, куда полиция неохотно заглядывала, извлекала
их из этих трущоб, приводила к себе. Их кормили, одевали, а через некоторое
время, бывало, они снова уходили туда же. И мать Мария после этого горевала и
шла их искать и привести обратно.
Я вам эти примеры даю, потому что есть примеры— есть примеры,
которым мы можем следовать. Сейчас вокруг нас нужда не так бросается в глаза,
но есть нужда: есть люди, которым нужна материальная помощь. Да, приход