Страница 23 из 349
и многие— не только среди неверующих, но и среди верующих— могли бы
сказать, имеют право спросить: «Что означает это странное выражение? Смерть все
еще царствует, она косит среди нас одного человека за другим, мы все отмечены
ее печатью, мы все умрем! Что вы хотите сказать, когда поете воскресение и
победу над смертью?» Победа над смертью состоит в том именно, что Своей смертью
и Своим сошествием во ад Христос внес присутствие Божие в то именно место, где
царило полнейшее Его отсутствие. Нигде— ни на небе, ни на земле, ни в глубинах
духовных бездн— нет места, где отныне не присутствовал бы Бог. Ад
раскрылся, чтобы поглотить человеческую душу, и принял в свое лоно Живого Бога.
Эта человеческая душа блистала Божеством, и она уничтожила шеол—
«место отсутствия», она его уничтожила до конца, упразднила его. Итак, если
можно сказать, что Сократ научил нас глядеть в лицо смерти, то Один лишь
Христос победил смерть в ее последней сущности. И она побеждена навсегда.
Отныне и в самой смерти, и в ее восприятии есть чрезвычайно положительные
элементы. Смерть— миг, где все становление, вся тревога и долгий переход,
и волнение, и борьба с временным, со всем тем, что обратится в прах, окончены.
Смерть— момент, когда мы можем сказать: все свершилось. И мы можем
войти в тайну смерти еще прежде, чем наше тело начнет дряхлеть; это—
тайна, куда мы можем войти свободно всякий раз, когда понимаем, что все уже
совершилось в жизни, в смерти, в Воскресении и Вознесении Христа и в даре
Святого Духа. Тогда становится понятно, что возвещает Евангелие: мы уже внутри
Царства Жизни.
Один английский автор обратил внимание на тот факт, что в Апокалипсисе слово
«конец», которое должно быть среднего рода, всегда употребляется в мужском роде40. И вот как он это объясняет: автор
Апокалипсиса не думает о конце как о завершающей точке линейного времени, для
него конец— это приход, это встреча со Христом, с Богом Живым.
Конец— не только миг, когда все завершено в смысле— окончено; все
завершено, потому что все достигло своей полноты в лице Богочеловека.
Христос— конец и в смысле последнего момента, и в смысле цели и
завершения. Мы слишком часто забываем, что живем уже во временнм ряду,
который вышел за пределы линейного времени, хождения ощупью в полумраке Ветхого
Завета, подобного цикличному времени внебиблейских религий. Мы живем во
времени, где все уже завершено: Царство пришло во всей своей силе,
Христос— в нашей среде, Дух Святой излился на апостолов и через
них— на нас в непрекращающейся Пятидесятнице. Конечно— и я к этому
еще вернусь,— мы ожидаем Парусии41,
славного Второго пришествия Господня, но Он уже пришел, мы уже в
Царстве, Царство пришло во всей своей силе, оно уже не только предмет нашей
надежды и веры.
Подвижники древности упражнялись в «памяти смертной» и заповедали то же
своим ученикам: «Помни последняя твоя». «Имей память смертную»,— говорит
нам вся аскетическая традиция. Когда приводишь эти слова современному человеку,
он отвергает их: «Как? Неужели я всю жизнь, всю мою долгую человеческую жизнь
должен провести в ужасе грядущей смерти? Неужели все радости должны быть
отравлены уверенностью, что они окончатся? Неужели надо страшиться потерять
все, что мы любим, и помнить, что любая красота мимолетна, истлеет? Неужели вся
вселенная сводится к „Падали“ Бодлера?»42
Но это ли имели в виду подвижники древности, когда призывали нас постоянно
помнить о смерти? Думаю, нет. Смерть— единственное, что может заставить
нас вырасти в меру жизни. Без нее жизнь могла бы стать столь мелкой и
ничтожной! В тот момент, когда перед нами встает смерть, когда она входит, например,
в наш дом, все приобретает истинно человеческий, то есть богочеловеческий,
масштаб. Подумайте о том, что происходит, когда один член семьи узнает, что
смертельно болен. Смерть рядом, ее образ нельзя отстранить, она неотвратимо
нарастает, она постепенно побеждает. Подумайте об этой семье, где не только
кто-то один знает, что обречен, но где это знает и его окружение! Смерть может
прийти внезапно, и отныне произнесенное вами слово— может быть,
последнее, что услышит больной. Может быть, на вашем поступке упадет занавес,
на нем окончится для больного «человеческой жизни празднество», как поется в
Покаянном каноне. Времени исправить что-либо не остается, нельзя сказать себе:
пока что я пишу черновик жизни, позднее я перепишу ее начисто. Времени нет, смерть
может унести одного из нас, и останется только сожаление, отчаяние, которое,
правда, может быть превзойдено верой, опытом Бога, молитвенным общением со
святыми и безграничным взаимным снисхождением грешников, когда они признают
свою общую слабость. Но для того, у кого нет веры, остается лишь отчаяние,
остается только прошлое. Потому-то лишь сознание смерти дает всему и всем
подлинную ценность. Один из наших православных священников, теперь покойный,
сказал как-то в проповеди: «Лишь Дух Святой в Своем Божественном величии может
усмотреть бесконечную ценность вещей, слишком мелких для того, чтобы быть
замеченными людьми». Да, то, как вы ставите чашку чая на поднос, то, что вы не
забудете салфетку, цветок, движение, которым вы все это поднесете, слово, которое
вы скажете, то, что вы найдете время присесть возле человека, которого ждет
смерть, когда он одинок,— все, вплоть до самого незначительного жеста,
может стать символом и выражением глубины человеческих отношений, общения в
Боге, которое может быть между двумя людьми. Все это возможно только перед
лицом смерти. Только она может подсказать: это слово, этот жест должны быть
вершиной, полнотой ваших отношений, должны стать тем последним словом,
последним жестом, который даст вам вырасти в меру величия жизни и величия
смерти. Столько людей не умеют жить, не могут жить, потому что не достигают
этого сознания смерти: они не то что боятся, а все время как бы отодвигают
смерть в далекое будущее, вне досягаемости, так что никогда не осознают всей
меры своего человечества. Этой полной меры мы можем достичь, только если
обнаружим величие нашего человечества, сопоставив его с вопросами столь же
глубокими, каковы человеческие глубины. Тогда обнаруживаешь, что эти
глубины— не только в меру человека, но в меру Бога. «Я столь же велик,
как Бог, Бог так же мал, как я»,— сказал Ангелус Силезиус в одном из
своих двустиший43. Во Христе
они соединены. Через Воплощение мы знаем, что человек достаточно велик, чтобы
вместить полноту Божества не только в духе и в душе, но и во плоти. Вот мера
человека.
Итак, сознание смерти несет с собой острое чувство жизни, особенную чуткость
к динамике жизни. Только «память смертная» делает нас вполне человечными, мы
вырастаем «в меру смерти», а значит, в меру жизни. Вне этого мы бываем «в мышиный
рост», и есть опасность, что никогда не вырастем. Напротив, через смерть, через
осознание смерти мы обнаруживаем, что Христос— конец и завершение,
полнота и исполнение— уже пришел и что мы уже теперь— внутри Его
победы, а не в ожидании будущей, недостоверной победы. И мы видим, как эта
уверенность, что Царство уже пришло в силе, в некоторых ситуациях может
выражаться чрезвычайно конкретно.
Вспомните слова апостола Павла в шестой главе Послания к Римлянам—
отрывок, который Церковь читает при крещении (Рим6:3—11): в крещении мы
умираем со Христом и восстаем, обновленные Его воскресением, к новой жизни; это
уже не прежняя жизнь, но жизнь, разделенная со Христом: мы привиты к Нему, мы
получаем живительный сок, более того, мы становимся одно с Ним на такой
глубине, с такой силой, что святой Ириней Лионский мог сказать: в единстве с
Ним мы будем когда-то единородным сыном, а не просто собранием,
сообществом. Потому что мы не только имеем отношения с Богом, но находимся в
онтологическом единстве с Богочеловеком. В этом смысле крещение есть семя
вечности. Поэтому-то и говорят о крещении, о миропомазании и о причастии Телу и
Крови Христа, к которому Он впервые позволяет нам приступить, как о
«посвящении»: это начало нашей жизни во Христе, в Боге, то есть не просто
высшей жизни, но жизни в корне новой, самое качество и существо которой— иные.
Покаяние, обращение составляют, таким образом, полный поворот, живительную
смерть, благодаря которой мы говорим: теперь я стал чужд греху, которому