Страница 213 из 349
через любовь, вкоренившись до глубин своего бытия в Божественной любви.
И человек пал, и с ним пошатнулась вся вселенная, все, все было омрачено и
сотрясено. И Суд, к которому мы устремляемся, тот Страшный суд, который будет в
конце времен,— он ведь тоже только о любви. Притча о козлищах и овцах
(Мф25:31—46) именно об этом говорит: сумел ли ты на земле любить
великодушной, ласковой, смелой, доброй любовью? Сумел ли ты жалеть голодного,
сумел ли ты пожалеть нагого, бездомного, хватило ли у тебя мужества посетить
заключенного в тюрьме, не забыл ли ты человека, который болеет, в больнице,
одинокого? Если в тебе есть эта любовь— тогда есть тебе путь и в
божественную любовь, но если земной любви нет— как можешь ты войти в
божественную любовь? Если то, что тебе по природе дано, ты не можешь
осуществить, как же ты можешь надеяться на сверхприродное, на чудесное, на
Божие?
И вот в этом мире мы живем. Рассказ о рае в каком-то отношении, конечно,
иносказание, потому что это мир, который погиб, мир, к которому у нас нет
доступа; мы не знаем, что такое быть безгрешной, невинной тварью. И на языке
падшего мира можно только образами, картинно, подобиями указывать на то, что
было и чего никто больше никогда не увидит и не познает. Мы видим, как Адам
жил— как друг Божий, мы видим, что, когда Адам созрел, достиг
какой-то степени мудрости и ведения через свою приобщенность Богу, Бог привел к
нему все твари, и Адам каждой твари дал имя(Быт2:19)— не
кличку, а то имя, которое выражало самую природу, самую тайну этого существа.
Бог как бы предупреждал Адама: смотри, смотри,— ты видишь тварь
насквозь, ты ее понимаешь, потому что ты со Мной делишь Мое ведение, поскольку
ты можешь при твоей еще неполной зрелости его разделить, глубины твари перед
тобой раскрыты. И когда Адам вгляделся во всю тварь, он себя в ней не увидел,
потому что, хотя он взят от земли, хотя он является своей плотью и душевным
своим бытием частью этого мироздания, вещественного и душевного, но в нем тоже
есть искра от Бога, дыхание Божие, которое Господь вдунул в него
(Быт2:7), сделав из него небывалую тварь— человека. Адам познал,
что он один, и Бог навел на него глубокий сон, отделил от него некую часть, и
перед ним встала Ева (Быт2:21—22). Святой Иоанн Златоуст говорит о том,
как вначале в человеке были заложены все возможности и как постепенно, по мере
того, как он созревал, в нем начали проявляться не совместимые в одном существе
и мужские, и женские свойства. И когда он дошел до зрелости, Бог их разделил. И
не напрасно Адам воскликнул: это плоть от плоти моей, это кость от кости моей!
Она назовется женой, потому что она как бы пожата из меня
(Быт2:23). Да, но что эти слова значили? Они могли значить, что Адам,
глядя на Еву, видел, что она кость от костей его, плоть от плоти его, но что
она имеет самобытность, что она— существо полноценное, до конца
значительное, которое связано с Живым Богом неповторимым образом, как и он
неповторимо с Ним связан, либо они могли значить, что он увидел в ней только
отражение своего собственного бытия. Это то, как мы друг друга видим почти
постоянно: даже когда соединяет нас любовь, мы так часто не видим человека в
нем самом, а видим его по отношению к себе, мы взираем на его лицо, мы
вглядываемся в его очи, мы вслушиваемся в его слова— и ищем отзвук
собственного нашего бытия. Страшно подумать, что так часто мы друг на друга
смотрим— и видим только свое отображение. Другого человека— не
видим, он только отражение нашего бытия, нашего существования.
Дальше совершилось падение (Быт3). Адам и Ева могли бы друг друга
узнать, во всей полноте и глубине, в любви Божией, могли увидеть себя, как Бог
их видит, как святые нас видят, как святые видят грешников, зная ясно, сколько
греха у нас, как глубоко ранена душа, и вместе с этим видя ту красоту, которую
Бог заложил в нас и которая пребудет вовек. И вот они отпали, выпали из тайны
любви. Теперь они познают разумом и плотью. И теперь они уже не одно, теперь их
двое, они уже стали друг для друга иными, и они обнаруживают, что они наги.
Та слава, которая их окутывала в невинность и любовь,— потухла, они
стали друг другу чужими и увидели друг друга новыми глазами, падшим взором.
Разве не так и мы живем? Разве не потому мы видим друг во друге столько
неправды, зла, уродства, что мы не умеем видеть в другом себя самого или,
вернее, не умеем видеть, что он и я, она и я— одно, кость от костей,
плоть от плоти?
Есть рассказ об одном подвижнике, которому было дано так глубоко потрясать
грешников, что они пробуждались к покаянию и меняли жизнь. Он с юности был
учеником старца и просил его, чтобы тот умолил Бога дать ему видеть грех
человеческий, с тем чтобы быть в состоянии людям помочь. И его старец умолил
Господа. Но вот пришел человек, просится к старцу, говорит, что ему нужно духовное
наставление, а молодой подвижник взглянул на него, увидел все безобразие его
души и воскликнул: «Как ты, обремененный грехами, оскверненный, изуродованный,
смеешь прийти к такому человеку?» Тот опустил голову и ушел. Когда молодой
человек пришел к своему старцу, тот ему сказал: «Что ты сделал? Это была его
последняя надежда». Тогда юноша стал просить своего старца, чтобы тот умолил
Бога отнять у него эту страшную зрячесть, но старец отказался: «Дары
Божии,— сказал он,— неотъемлемы, но я буду молить о том, чтобы
каждый раз, когда ты будешь видеть чужой грех, ты его переживал бы как свой,
потому что чужих людей нет, есть только свои». И это было ему
дано. Дальше рассказ идет о том, как он раз пришел просить о ночлеге в какой-то
дом. Хозяин дома был дурной человек, и молодой подвижник это увидел. И когда
тот его спросил, что ему нужно, он сказал: любой угол, где я могу помолиться.
Тот ему дал угол. Но ему было любопытно послушать, какие молитвы произносит
этот странный его гость. И он услышал, как его гость на коленях, с плачем молит
о прощении грехов хозяина как своих собственных, рассказывает Богу всю жизнь
своего хозяина, моля о помиловании и прощении. И хозяин был так потрясен, что
начал тоже плакать и каяться. Под конец жизни спрашивали этого подвижника: что
же он делает, чтобы так глубоко потрясти души? И он отвечал: «Когда приходит ко
мне закоренелый грешник, который не видит своего греха и не хочет покаяния, я
состраданием связываю корень моей души с корнем его души и в сознании, что
мы— плоть от плоти и кость от кости друг друга, начинаю каяться в том
грехе, в тех грехах, которые мои, потому что они— его. И
человек начинает каяться тоже».
Разве это не образ того, как мы могли бы друг ко другу относиться, и мир бы
менялся— и в нас, и вокруг нас. Так Бог к нам относится: потому что
человек пал— Бог делается человеком, потому что человек зол— Он
отдается на Страсти и на распятие, потому что миллионы людей почили до Него и
содержатся в глубинах адовых— Он сходит в эти глубины и освобождает, как
говорится в церковной песне, пленников, от века там содержимых229.
Иногда проводится так называемая общая исповедь. Об общей исповеди мы
можем думать именно так, как я сейчас говорил. Каждый из нас грешит порознь, но
раним мы своим грехом каждого из наших ближних. И мы грешим вместе, как бы
общим нашим грехом, общими грехами, общим ложным сознанием, общей нашей
неправдой. Поэтому когда на общей исповеди какие-либо из грехов, которые Бог на
душу священнику положит исповедовать за нас всех, не кажутся нашими личными,
отзовитесь состраданием. Они— наши, потому что они чьи-то, здесь
или где-то. И попробуйте понять, как важно, чтобы каждый из нас сознавал, что
он— частица целого, что мы одно тело, одна жизнь и что мы должны быть
друг другу не камнем преткновения, а путем к спасению, любовью, жалостью—
кто чем богат, но быть источником жизни, а не смерти. Как один из отцов пустыни
сказал: от ближнего моего мне и жизнь, и смерть. Разве это не правда? Разве мы
не можем друг другу дать жизнь или потушить эту жизнь?
Мы живем в падшем мире. Образы, которые нам даны о мире невинности, о том
мире, который существовал до падения, и картины, которые пророчески встают
перед нами, когда мы читаем о будущем,— это только картины, мы не можем
их расшифровать, прочесть. Они представляются нам как печать, которой мы не
можем понять и которая может стать удобочитаемой, только если мы ее вдавим в
воск и тогда разглядим ее. Но живем-то мы в мире греховном, и каждый из нас
грешен, и каждый из нас грешит— это мы все знаем. Мы знаем, что мы
стремимся к добру, что мы добро любим, что оно нам представляется прекрасным,