Страница 152 из 349
браке, то каково отношение этого Царства к человеку, выбирающему одинокую
жизнь? В Церкви существуют два института, которые кажутся противоположными друг
другу: это брак и монашество. Вместе с тем для всякого человека, который
принадлежит Церкви, является ее членом, живет ее жизнью, совершенно ясно, что
противоречий в ее бытии, ее сущности быть не может. И на самом деле, если
продумать вопрос о браке и монашестве в их существе, делается ясно, что брак и
монашество— как бы два лика одной и той же Церкви. В браке единство
бросается в глаза: двое соединяют свою судьбу так, чтобы весь свой земной путь
пройти вместе. В монашестве человек отходит от той личной человеческой близости,
которая составляет радость и полноту брака, как бы в предвкушении того времени,
когда Бог победит, когда победит все, что есть лучшего в человеке. Да, монах от
этого отказывается, но он не отказывается от любви: во-первых, от любви к Богу,
во-вторых, от любви к человеку. Монахом может стать только такой человек,
который осознал и воспринял достаточно глубоко трагизм мира, для которого
страдание мира настолько значительно, что он готов о себе позабыть совершенно
для того, чтобы помнить о мире, находящемся в страдании, в оторванности от
Бога, в борении, и для того, чтобы помнить о Самом Боге, распятом по любви к
миру. И поэтому уход в монашество далеко не означает бегства из мира. Мне
вспоминается послушник Валаамского монастыря, о котором рассказывал мой
духовник. Он пятьдесят лет пробыл в монастыре, но так и не согласился на
постриг. Он прошел целую жизнь подвига, но считал себя не готовым к монашеству.
Мой духовный отец, тогда еще мирянин, искавший свой путь, спросил его: «Что же
такое монашество, кто такой монах, что ты не можешь стать им, хотя ведешь
монастырскую жизнь?» И тот ответил: «Монах— это человек, который всем
сердцем скорбит и плачет над горем мира, и к этому я еще не пришел».
Как видите, и в монашестве, и в браке корень всего— в любви, притом
личной, живой, конкретной любви к миру, в котором мы живем, в сознании его
трагичности, а вместе с тем (и это сказывается, может быть, более ярко, более
зримо в браке)— в радости о том, что в этом трагическом мире есть любовь,
есть единство, есть дружба, есть такие человеческие отношения, которые делают
его не адом, а возможным раем.
И здесь большую роль и в монашестве, и в браке играет надежда, понятая
не просто как мечта, но как акт ликующей веры, уверенности. Священное Писание
нам говорит, что надежда— это уже предвкушение будущего (Рим8:24).
Надежда— не мечта о том, что, может быть, в будущем станет лучше. Исходя
из опыта сегодняшнего (несмотря на его мрачность и порой ужас), видя, что среди
этого дня, полного жути, сияет свет, горит любовь, что свет во тьме
действительно светит и тьма никакой силой его не может победить (Ин1:5),
мы благодаря надежде преисполняемся уверенностью, что в конце концов победит
свет. Это— надежда наша, и это— вера наша, и на них может вырасти
победа любви как в монашестве, так и в браке.
Верующие, как и неверующие, встревожены в наши дни неустойчивостью браков и
горем, которое эта неустойчивость приносит и супругам, и детям. Многие
озабочены раздробленностью семей и безрадостностью семейной жизни, которая
царит сейчас повсеместно. Это происходит отчасти потому, что идеал брака,
когда-то существовавший, сейчас оказался для людей непонятным. Многие
рассматривают брак просто как частный договор. Они ощущают себя отдельными
людьми, вне общества, и поэтому имеющими право вести себя как им хочется.
Многие рассматривают брак с чисто общественно-государственной точки зрения.
В таком случае семья делается не чем иным, как частичкой, очень малой частичкой
общегосударственного аппарата, который налагает на нее большую тяжесть, и эта
тяжесть иногда оказывается непосильной. Если всмотреться в причины этого, или в
то, как люди сейчас вступают в брак, мне кажется, можно разделить людей на
несколько категорий.
Некоторые вступают в брак, вернее, я бы сказал, в сожительство, потому что
они нравятся друг другу, потому что между ними существует физическое или
психологическое притяжение. Они не ищут в браке осуществления какой-либо цели,
не хотят чего-то достигнуть, им кажется, что если они могут удовлетворить один
другого телесно или психологически, то все уже достигнуто. Для этого они не
ищут ни Божиего благословения, ни того, чтобы включить себя в человеческое
общество и внести в него что-то новое.
Другие ищут брака, потому что между ними есть согласованность душевная,
телесная, но вместе с этим и общность какого-то идеала. Они хотят стоять не
лицом к лицу, а плечом к плечу, они не хотят провести жизнь во взаимном
созерцании и взаимном удовлетворении, они хотят вместе вступить в жизнь
и творить жизнь. В зависимости от того, каковы их убеждения, одни—
неверующие— будут строить общество без Бога, но искать в нем всю
доступную им глубину по отношению к человеку, другие— верующие—
будут искать какого-то иного измерения. Некоторые верят просто в какое-то
неопределенное божество, в какую-то высшую силу и будут, с одной стороны,
искать благословения этой силы, доброго слова, сказанного от имени этого
божества, а с другой стороны, будут вдумываться: как можно создать брак,
который был бы больше человека, был бы настолько велик, чтобы стать всечеловеческим.
Те, кто верят в определенного Бога (сейчас я буду говорить с точки зрения
христианина), будут искать осуществления брака по таким образцам, которые нам
даны в христианской Церкви: брак как единство, брак как образ вечной жизни. О
браке как единстве я уже упоминал. И кроме того, есть вечное измерение в браке,
которое, может быть, лучше всего выразил французский писатель Габриель Марсель.
Он пишет: «Сказать человеку: „Я тебя люблю“— то же самое, что сказать
ему: „Ты будешь жить вечно, ты никогда не умрешь“»177.
В таком отношении брак для христианина не является чем-то статическим, а
богослужение, обряд венчания— общественной формой. Брак— это
динамическое явление, строительство, вся его сила— в движении,
целеустремленности и в его всечеловеческом значении. А обряд его совершения в
обществе христиан— не религиозная форма «регистрации», а глубокий,
поучительный способ, которым Церковь хочет нам открыть, что такое любовь и как
глубоки человеческие отношения. В этом смысле всякое христианское богослужение,
с одной стороны, является лирическим, личным выражением человеческих чувств,
но, с другой стороны, имеет и символическое значение.
Что такое символ? Это не образ, не притча, не картина, не иллюстрация.
Разница между символом и определением вот в чем: определение старается как бы
положить пределы тому, о чем оно говорит. Оно старается все уловить и
выразить, насколько это вообще выразимо. Символ, наоборот, всегда указывает вне
себя. Проще всего было бы так пояснить смысл символа: если мы человеку показываем
отображение неба в воде, его первое движение будет не в том, чтобы вглядеться в
это озеро, а в том, чтобы, отвернувшись от него, посмотреть ввысь. Это принцип
символа: показывается земное для того, чтобы указать на небесное, показывается
нечто, что можно уловить чувствами, для того, чтобы указать на то, что можно
познать только в самых глубинах человека и самым глубоким восприятием. Служба,
обряд, который мы совершаем в Церкви, в этом отношении очень многое говорит о
том, каковы человеческие, глубинные отношения любви и взаимности, и над ними,
мне кажется, надо задуматься и верующим, и неверующим. Верующим— потому
что всем нам надо на основании приобретенного опыта заново передумывать то,
что, как нам кажется, мы знаем уже давно. А если в этом обряде есть что-то
ценное (он не устоял бы в человеческом обществе, если бы в нем не было глубины
и значительности), может быть, верующие и неверующим откроют что-то не только о
Боге, но и о человеке, о тех отношениях, которые составляют самую сердцевину
человеческой жизни: о любви, о браке, о семье.
Одна из целей этих бесед— не только прояснить для верующих глубину и
значительность обрядов, но сделать эти обряды понятными и для неверующего. И не
просто ради того, чтобы верующий стал более приемлемым и более понятным для
людей нерелигиозных, а потому, что обряды Церкви, уходящие своими корнями в