Страница 141 из 349
борьба с расизмом, борьба с неоколониализмом, с колониализмом вообще. И тут, конечно,
оттого, что Всемирный Совет Церквей— очень сложное общество и
представляет собой бесконечное количество политических и других оттенков,
началась поляризация. Одних можно было ругать сколько угодно, и даже
добродетельно было их ругать: скажем, Южную Африку каждый ругал сколько Бог на
душу положит; а некоторых других— нет, ругать не надо, потому что они «в
становлении»: скажем, террористическое движение в Африке ругать нельзя, потому
что это часть борьбы с расизмом. И тут стало очень сложно, очень скользко и, я
бы сказал, очень неприглядно, потому что тогда стали выступать на первый план
политические интересы, политические симпатии. Помню, я выступал по какому-то
поводу, и мне генеральный секретарь Всеафриканской христианской конференции
сказал: «Вы бы помолчали— все равно мы все будем голосовать против вас,
потому что мы от этих людей получаем оружие». Этим все сказано было, и тут
никакая принципиальность больше не играла роли. Поэтому сейчас экуменическое
движение стало очень сложным явлением. Я уже несколько лет не участвую в нем
как официальное лицо, но лет двадцать участвовал как представитель Русской
Церкви, и первые периоды были очень богаты содержанием; теперь все стало очень
политично, социально, и тема о христианском единстве ушла далеко на задний
план.
Это— экуменическое движение в официальном его виде. На местах оно
сыграло громадную роль, потому что сделало возможным для людей встречаться без
ненависти, встречаться с интересом, с какой-то открытостью, даже молиться
вместе. На ранних межцерковных собраниях католикам было запрещено молиться с
другими, поэтому католики стояли за дверью собрания в ожидании, что собрание
кончит молиться, и потом вступали и садились на места для обсуждения темы, а
когда в конце предстояла молитва, все католики выходили поспешно, чтобы только
не «оскверниться» общей молитвой. Теперь этого нет; теперь они участвуют, порой
руководят общей молитвой, порой молятся вместе с другими. Это же в том или ином
виде относится к разным другим группировкам; атмосфера между христианами
изменилась колоссально благодаря экуменической работе, но сближение сейчас, в
широком масштабе, в экуменическом движении как таковом, уже отошло на второй
план— есть слишком много иных тем. А в некоторых странах (боюсь говорить
обо всех, но Англию я знаю довольно-таки хорошо) все попытки воссоединения
пошли на снижение, то есть на абсолютный минимум: если ты можешь сказать, что
веришь во Христа,— хватит с нас; веришь ли ты, что Он Бог, веришь ли в
Евангелие, веришь ли в Воскресение Христово— мы не будем тебя спрашивать;
мы только спросим: «Веришь ли во Христа?» И на этих началах, конечно, не может
быть никакого воссоединения, которое бы чего-либо стоило.
Сейчас огромный кризис веры на Западе, конкретной веры. Я вам могу дать
примеры. Профессор догматики в университете в Оксфорде выпустил книгу, которая
называется «Миф о Воплощении»,— он просто не верит в Воплощение. Наша
православная студентка на богословском факультете в Лондоне участвовала в
семинаре и что-то сказала о Воскресении Христовом; профессор-англиканин ей
сказал: «Не саботируйте собрание!» Она возразила: «Простите, я верую в
Воскресение». —«Глупости! Если вы будете продолжать об этом говорить, я
вас попрошу выйти вон!»— и он ее исключил из семинара. Третий пример: у
нас приход в северной Голландии, в городе Гронингене. На наше богослужение
ходил местный католический епископ. Я его спросил как-то: «Почему вы ходите? Мы
вам только рады, но почему вам хочется молиться с нами?» Он ответил: «Потому
что мне необходимо побывать среди верующих». Я говорю: «А мало ли у вас своих
католиков?» —«Знаете, половина моего духовенства больше не верит в
Воскресение и в Божество Иисуса Христа. Остается образ Христа как человека
бесподобного, который нам показывает, каким должен быть человек; Богочеловека
нет».
Я вам дал, конечно, очень крайние примеры, но такие взгляды сейчас очень
распространены. Скажем, я четыре года не могу выступить на Би-би-си
по-английски, потому что они не согласны на проповедь такой веры, какую я бы
проповедовал. Я говорил о Божестве Христа, и мне сказали: «Простите, вы
принадлежите к другому столетию!»— и с тех пор больше не приглашают. Я
знаю некоторых епископов Англиканской Церкви, которым туда ход заказан, потому
что они веруют,— просто в Евангелие веруют. Так что кризис действительно
очень серьезный, и в результате голод по православию на Западе вообще, и в
частности— в Англии, которую я просто больше знаю, очень значительный. К
нам обращаются люди всех вероисповеданий для того, чтобы мы поддержали в них
веру; не обязательно, чтобы мы приняли их в православие, а просто: «Поддержите
нас, потому что мы погибаем, мы тонем в безверии нашей Церкви». Это очень
трагично.
Мы не принимаем людей легко. Переметнуться в другую Церковь, потому что вам
перестало быть вмоготу жить в своей, недостаточно; надо становиться
православным по положительным причинам, а не по отрицательным. Я помню собрание
пятидесяти священников в Шотландии, которые в присутствии их епископа мне
сказали, что, если Англиканская Церковь зайдет еще дальше, они будут просить о
соединении с Православной Церковью. Я им ответил: «Я вас не приму, потому что
вы не в православие идете, вы уходите от англиканства». Один из них спрашивает:
«А в чем разница?» —«А очень просто: что ты Машу разлюбил— еще не
основание для того, чтобы жениться на Паше, вот и все». Надо иметь какие-то
положительные данные, чтобы выбрать веру, в которой, в общем, нелегко жить. У
нас все-таки слишком мало православия в Англии, чтобы человеку, делающемуся
православным, было легко. Если вы живете в одном из центров, где у вас есть
храм или где бывают богослужения, это еще не так плохо, хотя вы можете
разорвать свои отношения с семьей и с вашим привычным окружением, но если вы
живете где-то, где ничего нет и, вероятно, еще десятилетие-другое ничего не
будет, что тогда? Для этого нужно быть очень крепким в вере. Вы это понимаете
больше меня, но приходится смотреть очень осторожно.
Сейчас преподавание богословия в Англии стало таким «вещественным». Возьмите
Новый Завет: преподается язык, грамматика, разбирается достоверность или
недостоверность тех или других рукописей и так далее, и почти ничего не
остается от сути Евангелия. Помню, группа студентов, которые должны были быть
рукоположены в Англиканской Церкви, просили меня провести с ними трехдневное
говение, то есть беседы о духовной жизни и частные беседы об их собственной
духовной жизни; и на заключительном собрании один из студентов от имени других
при всех преподавателях поставил мне вопрос: «Как нам вновь найти ту веру,
которая нас привела в богословскую школу и которую богословская школа
разрушила?» Вот каково положение.
И конечно, у нас есть свое задание: просто проповедовать Евангелие, не ставя
цели «обращать»: кто придет— тот придет, причем приходят многие. В
прошлом месяце я принял в православие семь человек университетской молодежи,
после трех- или пятилетней подготовки. Мы не стараемся «завлекать» людей:
приходит тот, кто хочет, и мы их выдерживаем долго, но зато они знают, куда
пришли и для чего. Наши обстоятельства гораздо проще здешних168, поэтому мы можем себе позволить
готовить людей без конца, и выдерживать их, и мучить их ожиданием; так у нас
жизнь течет, и православие рождается просто стихийным образом.
Я вам просто дам пример. В одной деревушке на юго-западе Англии молодой
человек, который преподавал в соседнем городе драматическое искусство, набрел
на какую-то книгу о православии, прочел, увлекся, прочел другую, третью, пятую,
десятую, стал ходить, когда мог, в православную церковь и решил, что нет для
него другого духовного родного дома, отчего дома. У него жена и дочь, и он
решил, что никогда его жена не согласится на православие, поэтому он год-другой
ничего ей не говорил; просто, когда мог, ходил, молился. Как-то он взял ее с
собой в православную церковь; когда они вышли, его жена ему говорит: «Как ты
мог меня раньше сюда не привести? Разве ты не понимаешь, что это—
единственная Церковь, к которой я могла бы принадлежать?» Приняли они