Страница 134 из 349
во-первых, что Его деятельность ничуть не определялась предметом. Он не искал быть
целителем, чудотворцем или чем-нибудь особенным. Единственным двигателем были
любовь, милосердие, сострадание, заботливость, причем настолько неразборчивые,
что Его и за это упрекали: Он спасает из подонков тех, которые ими и должны бы
оставаться, чтобы люди приличные не терлись о них в обществе. И с другой
стороны, Он поражен по всей линии, неудачник во всем.
В этом отношении мы должны быть очень осторожны, когда думаем о христианской
деятельности как о такой деятельности, которая целесообразна, планомерна,
успешна, которая обращена к определенной цели и ее достигает, которая так
проводится, что венчается успехом. Это не значит, что успех, планомерность,
целесообразность не соответствуют христианской деятельности, но не в них
сущность христианского момента, Христова момента в деятельности. Сущность его в
том, что Христос во всей Своей деятельности, в каждом слове, в каждом деле, во
всем Своем бытии выражал, делал конкретной, реальной волю и любовь Божию.
Христос был как бы Божественным действием. Это был Бог действующий, Бог в
движении, динамика Божественная во плоти. И это очень важно, потому что
характерная черта христианского действования— не активизм, а то, что,
кроме христианина, никто не может быть посредником, проводником прямого
Божественного вмешательства, потому что нам дано знание, определенное знание.
Христос нам сказал: Я вас больше не называю рабами, Я вас называю друзьями,
потому что раб не знает, что делает его господин,— вам Я все сказал
(Ин15:15). Вот принципиальная основа; то, что каждый из нас, в частности,
не способен к этому от себя, изнутри, говорит только о том, что у нас нет той
глубины приобщенности уму Христову, о которой говорит апостол Павел
(1Кор2:16), нет чуткости к водительству Святого Духа. Но
принципиально это не меняет ничего: ни отдельный христианин, ни какая бы то ни
было христианская группа людей, ни Церковь через большую «Ц», ни даже церковь
через самую маленькую «ц», то есть любая конкретная христианская община, даже
как бы бездарная,— не может о себе иначе думать. Наше призвание—
быть тем местом, где Бог свободно действует, и теми людьми, через которых Он
действует свободно.
Но тогда именно встает вопрос: откуда же может христианин— будь то
Церковь в целом или кто-либо в отдельности— быть таким Божественным действием,
проводником, посредником такой Божественной динамики? Думаю, мы находим ответ
на это тоже в Евангелии. Помните, в пятой главе Евангелия от Иоанна, которая
читается на отпевании, в конце говорится: Якоже слышу, сужду, и суд Мой
праведен есть, яко не ищу воли Моея, но воли пославшаго Мя Отца (Ин5:30).
Именно: как Я слышу, так Я сужу; то, что Я слышу, Я повторяю, и это—
Божественный суд; и потому Я это делаю, что не ищу Своей воли, Я не ищу того,
чтобы выразить Свое мнение, Свое желание, Свое волеизъявление; Я прислушиваюсь,
и Мои слова выражают то, что Бог говорит. Вот здесь— таинственная и
основная связь между глубинами молчания и произнесенным словом.
Один анонимный подвижник XIвека, который оставил довольно мало
писаний, но интересных, говорит: если мы имеем право по справедливости,
согласно Священному Писанию, называть Христа Словом Божиим, то мы можем
сказать, что Бог— это то бездонное молчание, из которого Оно рождается в
чистоте. И это очень важно, потому что связь между словом и молчанием имеет
огромное значение. Один из подвижников Церкви эпохи отцов пустыни, авва Памво,
был как-то призван своими братьями сказать приветственное слово навещающему их
епископу. Он отозвался: «Я ему ничего не скажу». —«Почему?»
—«Потому что, если он не может понять моего молчания, ему никогда не
понять моих слов». Мы обманываемся, когда думаем, что общаемся друг с другом
через слово. Если между нами нет глубины молчания, слова ничего не
передают— это пустой звук. Понимание происходит на том уровне, где два человека
встречаются глубинно именно в молчании, за пределом всякого словесного
выражения. И вот о Христе этот монах говорил, что Он— Слово, которое до
конца выражает содержание такого молчания. Не слово, которое рождается из
внутренней тревоги (как часто мы говорим не из глубины, а от какой-то
поверхностной ряби в нашей душе), а то слово, которое рождается, когда, говоря
из человеческого опыта, человек или сам войдет внутрь, в глубокую молчаливость,
или когда, бывает, нам дается молчание. Когда вдруг на нас, как благодать,
сходит такая тишина, такая внутренняя умиротворенность и молчание, что, если
два человека охвачены таким молчанием, они сначала не могут даже говорить друг
с другом, потому что сознают, что любое слово разобьет это молчание, оно
разлетится вдребезги с ужасным треском и ничего не останется. Но если себе дать
молчать дальше и дальше, то можно вмолчаться в такую тишину, когда знаешь, что
теперь, на этой глубине, можно говорить, не нарушая молчания, а придавая ему
словесную форму. И вы наверно замечали, как тогда говоришь тихо, спокойно, как
выбираешь слова и не оставляешь места случайности: лучше что-то недосказать,
чем сказать лишнее, потому что каждое слово должно быть правдой о том, что
содержится в молчании.
Якоже слышу, сужду, и суд Мой праведен есть… Христос был именно так
молчалив, что мог слышать, и так слышал, что мог произносить слова, которые
были Божии. В этом смысле Он— Божие Слово во всех отношениях, каждое Его
слово есть Божие, не потому только, что Он Бог, а потому, что то, что Он
говорит, идет из недр Отчих.
И то же самое относится к Его действиям. Есть разные места в Евангелии, где
указывается мимоходом, что Бог, Который почил от дел Своих в седьмой день, не
оставил мир на произвол судьбы. Промыслительное действие, Его труд над
спасением мира продолжается (Ин3:16—17). И есть ряд мест, где говорится,
что Бог и доселе творит: Он показывает Мне дела, и Я их творю
(Ин5:17—20). Опять-таки, то, что по отношению к слову есть молчание и
слышание, здесь— та углубленность, которая дает Христу видеть
действующего Бога, видеть невидимое действие, как бы чистую динамику
Божественную в этом мире, и воплощать, внедрять Божие действие в тот мир, в
котором мы живем. Вот почему Христовы действия, Христовы слова так совершенны,
и вот что они собой представляют. И наше призвание как христиан— так
обладать умом Христовым, так быть движимыми Духом истины и Духом сыновства, так
уметь слушать и вглядываться, чтобы наши действия были действиями Самого Бога,
которые Он творит через нас. Один из пророков, кажется Амос, говорит:
пророк— это тот, с кем Бог делится Своими мыслями (Ам3:7). Мы
призваны так быть пророками: не в том смысле, в котором мы говорим о
пророчестве как о даре предсказания,— не в этом дело. Можно ничего не
предсказывать, но тот, кто за Бога говорит вслух Божественные слова, есть
пророк.
Это нас подводит к вопросу не о том, как бы специализированном, созерцании,
которое описывается в житиях святых, в пустыне, в затворе, а о той основной
созерцательной настроенности, которая принадлежит всякому христианину—
если только он христианин: или как намерение, или как что-то уже начинающееся,
или как что-то, чем мы обладаем. И вот об этом я хочу сказать еще нечто.
Слово «созерцание» в строгом, аскетически-мистическом словаре относится к
созерцанию человеком Самого Бога, «теория» по-гречески— это именно
созерцание Бога. В расширенном смысле, однако, можно думать о созерцании как
видении и Бога, и Его путей, и становления Его твари. Скажем, митрополит
Московский Филарет в одной из своих проповедей на Рождество говорит, что тот, у
кого сердце чистое, глядя на мир, видит почивающую на нем благодать Божию,
видит как бы сияние благодати; тот мир, который мы видим тусклым, потухшим,
оскверненным, может быть путем к созерцанию присутствия Божия. Это не чистое
созерцание Божественной природы, сущности, но это видение Бога, потому что
сияет в твари— именно благодать, Он; и поэтому я буду употреблять слово
«созерцание» в таком расширенном смысле. Созерцание предполагает определенное
расположение духа, оно предполагает способность слушать и способность видеть,
поэтому оно требует от нас установки на то, что, когда я слушаю, я хочу
слышать, и когда я смотрю, я хочу видеть. Это кажется очень плоским замечанием.
На самом деле это очень редкое состояние: мы не смотрим с целью видеть, и мы не
слушаем с целью слышать. Мы видим очертания— и ни на чем не
останавливаемся, мы слушаем слова— и за словами не улавливаем глубин
чувств или мыслей. Вы наверно замечали: бывает так, что вы устали и вам не