Страница 129 из 349
этого «проклятого вопроса», употребляя слова Достоевского. Если они не сумеют
его разрешить, следующее поколение рано или поздно с ним столкнется. И я
встречал людей, которые мне говорили: «На меня находит то или другое искушение,
во мне встает та или другая проблема, которые мне совершенно чужды. Откуда
это?» И, копаясь в их прошлом, мне удавалось несколько раз найти у прародителей
и у родителей ту же неразрешенную проблему: она встала перед этим человеком,
который ее разрешал именно потому, что знал, что это унаследованное и что,
разрешая эту проблему, он разрешает ее для своей бабушки, для своего деда, для
своего прадеда и для своих родителей.
Это моя выкладка, поэтому у вас нет никакого основания верить тому, что я
говорю. Но для меня это очень ярко, очень убедительно. И поэтому то, что
человек не приобрел веру, не значит, что он не подготавливает почву к тому,
чтобы вере открылся какой-нибудь из его потомков. И через этого потомка он сам
оправдается у Бога, потому что окажется той почвой, на которой могла вырасти
эта вера. Я уверен, например, что Раав блудница была оправдана во Христе.
Вот мое единственное объяснение, хотя есть и другая сторона. Вера от
слышания, а слышание от слова Божия (Рим10:17), но не только от
слухового слышания, а от того, кого вы встречаете. И не мы ли, верующие,
виноваты в том, что окружающие нас люди, встречая нас, не встречают Христа?
Смеем ли мы упрекнуть неверующего в том, что, глядя на нас, он не может верить
в Христа? Еще апостол Павел говорил: ради вас имя Божие хулится (Рим2:24).
Люди бы и рады поверить, но думают: «Господи, если это ученики Христовы, то
зачем нам к ним приобщаться?» И за это мы ответственны и себя самих осуждаем,
когда говорим: вот, эти люди не верят несмотря на то, что мы говорим… Если бы
люди сейчас встречали Серафима Саровского, Сергия Радонежского, Иоанна
Кронштадтского (можно назвать сонмы святых), они бы остановились, посмотрели и
сказали: «Что в этом человеке, чего я нигде прежде не видел?» И ответ на
вопрос, почему люди не верят, очень прост: потому что они ни в ком из нас не
встретили откровения о том, что такое человек, встретивший Бога.
Есть люди, называющие себя христианами, которые отождествляют
христианство, вернее православие, с русской идеей, с русской верой. Они
убеждены, что русский народ обладает мессианским предназначением, что он несет
правду Божию всем прочим народам.
Я думаю, что можно вернуться к мысли летописца Нестора: он говорит, что
каждый народ обладает какими-то личными, своеобразными свойствами, которые
должен включить в общую гармонию всех христианских народов (это не цитата, но
это его мысль), что все христианские народы должны были бы быть как голоса в
хоре или как музыкальные ноты. Каждая из них должна звучать своим звуком, с
предельной чистотой, но вместе с тем они должны сливаться в одну гармонию, в
один-единственный сложный, богатый звук. В этом смысле Христос является
всечеловеком, Он не является ни евреем, ни русским, ни немцем, никем, Он не
является ни белым, ни черным, ни желтым, Он— Человек через заглавную «Ч».
И вполне справедливо и китайцы, и негры, и арабы— все пишут Христа в
своем национальном виде. Есть английский Христос, есть немецкий Христос,
русская икона, греческая икона и так далее. Поэтому мы не можем говорить о том,
что какой бы то ни было народ по своей онтологической сущности как-то выделен
Богом.
Можно сказать, что исторически тот или другой народ, в ту или другую эпоху
предназначен сыграть ту или другую роль. Скажем, было время, когда расцвет
православия был в Византии, теперь мы не можем этого сказать. Теперешний
Константинополь не является древней Византией. Можно сказать, что в русском
народе есть такие душевные свойства, которые, может быть, его делают более
широким, всеобъемлющим. Но это— случайное, это может быть делом определенной
эпохи.
Скажем, из моего опыта здесь: русское православие понятно и доступно Западу,
западным людям, греческое— нет. Потому что греческое настолько этнически
обусловлено, настолько греческое (я не говорю «эллинистическое», потому что это
предполагает культуру, а— греческое в узко национальном смысле), что оно
не доходит до западных. Я знаю двух православных англичан: епископа и
архимандрита в Греческой Церкви, они при мне разговаривали после богослужения в
греческом соборе, и один из них сказал: «Если бы было только греческое
православие, никто бы из нас православным не стал». Русское православие
открывается людям на Западе, как не открывается греческое или арабское.
Но когда я был молод, я принадлежал к чисто русской православной среде, где
мы и не думали употреблять иностранные языки и включать в свою среду нерусских.
А теперь, за последние десятилетия, православие стало верой очень многих
западных людей. Во-первых, потому что от первой эмиграции через смешанные браки
с людьми всех национальностей выросло четвертое поколение детей и молодежи, они
русского языка больше не знают, они не вкоренены в русскую культуру в том
смысле, в каком люди в Советском Союзе сейчас или в дореволюционной России были
культурно русскими. Они чистые англичане, немцы, французы, что хотите. Но они
православные. Кроме того, у нас несколько сот обращенцев просто из местного
населения: у нас англичане, во Франции— французы, есть немцы— люди,
которые кровно ничего общего не имеют с русской действительностью, но которые
обрели Бога, Евангелие, Христа, веру, Церковь, новую жизнь— в
православии. И говорить, что эти люди— как бы православные второго сорта,
невозможно: они такие же православные, как самые коренные русские.
Достоинство русского православия на Западе, мне кажется, в том, что мы не
являемся этнической Церковью. Мы являемся носителями русской духовной культуры,
с ее свойствами, с переживанием Бога как предельной красоты, истины, и правды,
и жизни, воплощенными в богослужении, в благоговейном его совершении. Цельность
и простота нашего богословия, наша открытость всемирному мышлению, сострадание,
которое родилось от великого страдания,— все эти свойства открывают
православие другим людям. Поэтому я уверен, что русский народ, Россия, должна
сказать живое слово православия, особенно после того, как она прошла через
горнило испытаний семидесяти лет с лишним, через гонения, ужас, искания, через
тьму и свет. Она может сказать более убедительно, чем те православные народы,
которые не проходили через трагедию, которые не обрели заново свою веру, уже
сознательно, лично, по-зрелому, по-взрослому. Но не потому, что мы русские, а
потому что такова была наша судьба.
Я говорю «наша». Конечно, в Советском Союзе пережито в тысячу раз больше,
чем, скажем, мое поколение переживало на Западе, но и мое поколение кое-что
пережило. Мы не проплыли через историю этих семидесяти лет без ран, без боли,
без тоски. И поэтому я верю, что русский народ может быть богоносцем. Но это не
всегда видно, а порой совершенно этого не видно. Бывали эпохи, когда другие
народы были богоносцами; и мы должны быть очень осторожны, потому что очень
легко от гордыни пасть, почувствовав, будто мы— избранники.
Вы полагаете, что отпадение огромных масс от Церкви, которое совершилось
в нашей недавней истории,— это знак какого-то избранничества, или это
грех?
Это можно истолковать разно. Можно сказать то, что я уже сказал: Русь была
крещена, но не была просвещена, было очень много темной веры, очень много
суеверия— и было очень много золота в русском народе. Но за недостаток
просвещения, за темноту, за суеверия ответственна, конечно, Церковь. Я говорю
Церковь не как Тело Христово— просто конкретная церковь, вы, да я, да
все, кто жил до нас, кому было дано учить людей и кто не учил никого или учил
плохо.
С другой стороны, время начаться суду с дома Божия (1Пет4:17).
Помню, что в моей молодости эта фраза употреблялась как доказательство того,
что Русская Церковь является Церковью над всеми Церквами. Я думаю, что это
очень оптимистическое толкование; это, может быть, очень было бы приятно, но
это не так.
Но Бог действительно произнес какой-то страшный суд над русской церковной
действительностью, и не только над церковной, но и народной действительностью.