Страница 118 из 349
право прощать. И тогда, вслед за Христом, сказавшим: прости им, Отче! они не
знают, что делают (Лк23:34)— мы можем, в свою очередь, повторить
эти слова. Как сказал один из наших епископов перед смертью во время сталинских
гонений, «придет день, когда мученик сможет стать перед престолом Божиим в
защиту своих мучителей и сказать: Господи, в Твое имя и по Твоему примеру я их
простил, Тебе больше нечего взыскать с них».
Эта новая ситуация, новое отношение к миру, родившееся в недрах Церкви, тоже
один из аспектов любви, и он часто превосходит нашу меру, потому что мы не
хотим поступать так даже на нашем малом уровне. Часто ли мы способны простить
до конца сваливающиеся на нас мелкие неприятности, причиняемые нам мелкие
огорчения? Но эти люди являют нам новую высоту любви Божией в человеческих
сердцах, новую победу Божию. Бог снова являет Себя, и личное мученичество
перерастает вместе с тем в понятие спасения другого человека.
Я надеюсь, что эти примеры помогут вам понять, что святость никогда не
является индивидуальным актом,— здесь слово «индивидуальный» означает
последний предел дробления, точку, после которой больше невозможно деление,
святость— всегда ситуация и действие, которое охватывает не только всю
полноту Церкви (поскольку мы живые члены тела, от которого не можем оторваться
и которое не может быть отделено от нас), но и нас как частицы окружающего нас
тварного мира. Святость есть любовь Божия, действующая конкретно, действенно,
свободно-сознательно, проявляющаяся с силой и целенаправленно в ситуациях,
которые всегда новы и всегда современны вечной любви Божией и человеческому
присутствию, присутствию мужчин, женщин и детей, которые охвачены этой любовью
и поскольку они живут в определенной временнй точке, выражают ее так,
как только им доступно решить, открыть для себя и явить делом.
Поскольку наша святость может состояться лишь в том тварном мире, в котором
мы живем— я не говорю об обществе, потому что отшельники и затворники
также являются частью Церкви и играют свою роль в тварном мире,— то лишь
в ту меру, в какую мы способны видеть и слышать, можем мы поступать
соответственно, вернее, соответствовать воле Божией, так что наше бытие
становится творческим и спасительным действием, действием святости, которое
послужит нашему освящению, но также и освящению всего мира. Здесь свое особое
место занимает понятие мудрости. Эта мудрость отличается от человеческой
«умудренности». Мы видим ее в пророках, и в патриархах, и в новозаветных
святых: это их внутренняя способность хранить глубокий покой, быть абсолютно
устойчивыми, глубоко и терпеливо вглядываться в мир, в котором они живут, с тем
чтобы различить в нем следы Божии, пути Божии, чтобы идти вслед Ему, потому что
Он один— путь (Ин14:6). И только на этом пути можем мы найти и
поделиться истиной и жизнью.
Эта необходимость вглядываться и видеть выражена, как мне кажется, очень
красиво в рассказе, где Натаниел Готорн пересказывает легенду Нового Света144. Высоко в горах на берегу потока стояла
деревушка, небольшая группа хижин, а еще выше, в скале напротив деревни, с
незапамятных времен было высечено лицо— это было изображение бога,
которого чтили в этой деревне. Это лицо было неземной красоты, с выражением
невозмутимого покоя и совершенной гармонии. И из поколения в поколение в
деревне передавали предание, что наступит день, когда бог сойдет со скалы и
поселится в их среде. Они поклоняются этому лику, вдохновляются им— но
снова и снова погружаются в житейские заботы своей бедной общины. Но однажды в
деревне рождается ребенок, который с самого раннего детства был глубоко поражен
красотой, покоем и величием каменного бога. Его постоянно видели сидящим у
потока без всякого занятия, он только вглядывался в этот лик.
Идут годы, ребенок стал подростком, затем юношей. И однажды, встретив его на
пути, жители деревни останавливаются и восклицают: «Наш бог среди нас!»
Углубляясь взором в этот лик, он внутренне стал соответствовать всему выражению
и духовному содержанию его черт, глядя на него, он пропитался этим образом, он
открылся и дал покою, величию, миру и любви, которые излучало каменное
изображение, влиться внутрь него. И теперь его лицо стало ликом бога, которого
он глубоко чтил и в которого просто вглядывался.
Мне кажется, в этом можно найти что-то очень существенное в порядке святости
и в порядке того места, какое человеческая святость может занять в сложном,
плюралистическом обществе, подобном тому, в котором мы живем. Если бы мы умели
всей глубиной своего существа вглядываться в лик Христов, тот незримый лик,
который можно увидеть, если только обернуться к собственным глубинам, и который
тогда всплывет из этих глубин на поверхность, тогда окружающие нас люди
встретили бы и ощутили воздействие покоя, глубинности, мира, силы—
одновременно мощной и нежной— и поняли бы, что есть святость в
Церкви. И этой святости не надо было бы делать отчаянных усилий проявлять себя
ради того, чтобы другие поверили, что Церковь свята. Все бы уверовали— но
это так трудно сделать, глядя на нас!
***
Канонизация святых— привилегия всей Церкви в целом. Конечно, начинается
с сознания в каком-то кругу людей, что тот или другой подвижник является
молитвенником, печальником, ходатаем нашим, и мы в нем видим святость. Это
сознание постепенно растет, укрепляется, сведения о нем увеличиваются, и в
какой-то момент местная церковная власть, а затем и всецерковная власть
признает святость и ее провозглашает. Некоторые подвижники сразу— или
почти сразу— воспринимались как святые и канонизовались. Вопрос мощей
решается очень различно в разных Церквах.
Появление новых святых, конечно, возможно. Но я бы сказал, что определение
святости через чудеса и тому подобные явления— недостаточно.
Святой— это человек, который открылся Богу и через которого Бог как бы
действует и сияет. И я думаю, что многие святые никаких чудес не творили, но сами
были чудом. Скажем, канонизация Патриарха Тихона145 в этом отношении характерна. Он чудес не творил, но
сам был чудом. Это человек, который, оказавшись перед лицом совершенно
небывалых событий, неслыханных ситуаций, сумел вглядеться в них глазами веры, с
углубленностью, и прочесть в них смысл, и направить Церковь по пути истинно
церковно-христианскому, евангельскому.
Я думаю, в том только дело в святости, чтобы человек был свидетелем о вечных
ценностях, о вечной жизни, о Боге. Кто-то так и не будет канонизован Церковью
по каким-нибудь техническим или историческим причинам. Ведь сейчас надо бы
канонизовать тысячи людей, не только новомучеников, но и таких, которые ничем
себя драматически не проявили, но стояли в такой чистоте души, в такой чистоте
веры, нравственности… Всех невозможно канонизовать. Но я бы сказал (может быть,
кто-то это воспримет и «не так»), что не в канонизации дело. Миллионы людей Бог
принял в Свои объятия с любовью, с благоговением, за то, чем они были на земле,
они и неканонизованные могут нам служить примером на земле, тогда как
канонизованные святые, которые принадлежат к эпохе, нам чуждой, перестали быть
для нас маяками в жизни.
Наш долг— погружаться в опыт и мысль Церкви в прошлом и быть открытыми
на современность, потому что Бог современен всякой человеческой исторической
эпохе. И для того, чтобы строить Царство Небесное, не надо оглядываться на
прошлое,— надо вместе с Богом всматриваться в настоящее и вместе с Богом
строить из того, что есть, настоящее, которое вырастет в будущее.
О призвании человека
О призвании человека146
Мы все больше осознаем необходимость беречь природу и предотвратить
разрушение животного и растительного мира, которое приобрело сейчас очень
страшные масштабы. В связи с этим употребляется слово «кризис». Кризис—
слово греческое, которое значит, в конечном итоге, суд. Критический
момент— тот, когда ставится под вопрос все прежнее. Понятие кризиса как
суда очень важно: это может быть суд Божий над нами, это может быть суд природы
над нами— момент, когда природа с негодованием, с возмущением
отказывается с нами сотрудничать. Это может тоже быть момент, когда мы должны
себя самих судить и во многом осудить. Вопрос о том, что мы за последние
полстолетия сделали с нашей землей, ставится нашей совестью; суть его не в том,
что нам выгодно, чтобы земля была плодородна и все происходило бы на ней как
можно лучше, а в том, какова наша нравственная ответственность перед миром,
Богом сотворенным по любви и с любовью, миром, который Он призвал к общению с