Страница 112 из 349
***
Я хотел бы теперь затронуть две или три темы, которые, может быть, я не
сумею связать, но которые мы рассмотрим порознь. Первая тема о том, что, когда
ослабел ум, одряхлела плоть, воля уже бессильна овладеть всем существом
человека, все, что в человеке остается, в конечном итоге,— это живое
сердце. И это живое сердце надо в себе воспитывать с очень ранних лет; надо
заботиться, чтобы сердце осталось отзывчивым, несмотря на то что отзывчивость
приносит с собой не только радость общения, но и боль общения, и не только
общения, но и боль разобщенности, оставленности и отверженности. Мы все рады бы
иметь сердце чуткое и радостное, но нам страшно бывает, чтобы сердце наше
осталось чутким, когда платишь за эту чуткость болью, которую иначе можно было
бы не испытывать. И вот тут нужно очень много мужества, очень много
решительности, чтобы сказать: пусть мое сердце, коль это будет нужно,
раздирается болью, но я его не закрою, я его не защищу. Сердце подобно
музыкальному инструменту: струны в нем звучат богато, но надо быть готовым к
тому, что иногда эти струны и стонать будут, и разорвутся с болезненным криком;
и тогда приходится их восстанавливать, и тогда из самой боли, из самого
страдания вырастает новая чуткость, более глубокая и более самоотверженная,
если только мы идем на то, чтобы, как апостол Павел говорит, с каждым, кто нас
окружает, делить всю его радость и все его горе, нести на себе всю боль земли и
разделить с Богом всю радость о ней (Рим12:15).
Поэтому первое, на что надо решиться, это— на беззащитность, на то,
чтобы открыть себя радости и горю, ласке и ударам жизни и все претворить в
углубляющуюся, ширящуюся чуткость души, никогда не дать сердцу сжаться, а если
оно сожмется, сказать: нет, распустись, откройся, тебе дано было сейчас
пострадать, но это страдание тебя сделало участником Божественной скорби,
Божественного страдания о мире; откройся, этим ты делаешься участником святыни!
Но этого недостаточно, хотя это требует очень, очень много решимости,
мужества и отречения от себя самого, отказа сохранить себя в целости, пусть и
ценой окаменения. В одном из своих стихотворений Мережковский говорит о кораллах,
дивных кораллах, которые растут во глубине морской: каждый из этих
кораллов— создание беззащитного, хрупкого существа; чтобы защититься от
смерти, от опасности извне, оно окружает себя твердой стеной, за которой оно
уже недосягаемо для врага, но зато за этой стеной, в той малой темнице
защищенности, которую оно создало, оно умирает, остается темница, остается
богатое, прекрасное здание— но жизни в нем нет138. Это и с нами случается, когда мы свое
сердце делаем неприступным к горю или к радости других ради того, чтобы себя
защитить, чтобы быть спокойными в своем замке, в своей тюрьме. Об этом надо
постоянно думать, потому что постоянно перед нами человек и он нам приносит или
радость, которую мы можем разделить, или горе, которое мы можем разделить, и мы
должны быть готовы разделить и то, и другое, перелить из собственной души в
другую— кровь, жизнь. Русская пословица говорит: где есть любовь, там
радость вдвойне, а горе— пополам. Вот так надо жить— но это
страшно, это опасно. Мы должны быть готовы преодолеть страх и встретить
опасность, и преодолеть то и другое мы можем, только отказавшись от самих себя:
отойди с моего пути, ты— трус, ты себялюбец, ты сластолюбец, ты, который
думаешь о себе самом,— отойди, не закрывай мне возможность видеть, слышать
и соучаствовать!
Второе, чего надо искать,— это чистоты сердца. Христос говорит: чистые
сердцем узрят Бога (Мф5:8), и не только в молитве, не только в
божественном созерцании, но чистые сердцем Бога узрят и вокруг себя и,
вглядываясь в каждого человека, который есть образ Божий, сумеют различить в
изуродованности этой иконы, этого образа первоначальную красоту, которую Бог
вписал в этот человеческий образ. Поэтому чистота сердца не только нам
раскрывает глубины Божии, дает нам созерцать Живого Бога, поклоняться Ему духом
и истиной, любить Его, чистота сердца позволяет нам, как митрополит Московский
Филарет в одной из своих проповедей на Рождество пишет, видеть благодать Божию,
разлитую по всей твари, искрящуюся, сияющую на всем и во всем. Если мы к этому
слепы, если мы в человеке, который перед нами, видим только его изуродованность
и не видим вложенного в него Царства Божия, черты образа Божия, то мы, значит,
слепы и наше сердце темно. Такая слепота говорит не об изуродованности
человека, который перед нами, а о потемнении нашего сердца, об окружающих его
стенах, о том, что оно больше не хрустально-прозрачно, и вот это сердце нам
надо очищать. И опять, первое дело в этом очищении— отвернуться от себя
самих и искать иного, чем себя. Сосредоточенность на себе и себялюбие нам
закрывают сердце, искание сладости бытия делает это сердце бесчувственным:
сытому голодного не понять. Кто-то из афонских старцев говорил: вкуси малый
кусочек сладости, и твое сердце уже не чутко к твоему ближнему и к Богу. Для
того чтобы очистить сердце, надо строго-строго относиться к тому, что его
оскверняет, от чего оно темнеет, от чего оно делается тусклым, от всего того,
что не есть Божие в нас. Когда я говорю «Божие», я не говорю «религиозное», я
говорю не об обрядовом благочестии, а о глубинном и основном.
И вот для этого нам надо учиться готовиться к исповеди. Подготовка к
исповеди, может быть, гораздо важнее, чем сама исповедь. Исповедь может порой
выразиться в нескольких словах, но подготовка должна быть глубочайшей вспашкой
души, это должно быть проникновение в самые ее темные глубины, смелое,
мужественное, беспощадное проникновение взора в эти глубины. В эти глубины
можно опуститься только с Богом, это подобно сошествию Христа во ад, подобно
тому как Христос ушел в пустыню после Своего крещения, ведомый туда Духом, с
тем чтобы быть испытанным сатаной (Мк1:12—13). Только потому, что свет
Христов будет с нами, мы можем увидеть сокрытое в этих темных тайниках нашей
души.
И для начала надо перед собой ставить вопрос со всей ясностью, со всей
реальностью: случись теперь, вот в это мгновение, что пришел конец моей жизни и
жизни всех вокруг меня, момент, когда уже будет поздно что бы то ни было
менять, что бы то ни было оплакивать, что бы то ни было исправлять, момент,
когда я стану— и Бог, ангелы, святые и все люди смогут меня увидеть, не
каким я им стараюсь представиться, а какой я есть,— о чем я буду жалеть,
чего мне будет стыдно, от чего родится во мне страх и ужас? Что есть такого в
моей жизни, во всем моем прошлом, в моих чувствах и мыслях, в моих отношениях с
людьми, в моем отношении к Богу, к себе самому, к твари Божией, от чего мне
станет жутко, потому что я увижу, что это— гниль, мерзость, тьма, что
этому нет места там, где есть Бог, нет места там, где есть и живет только любовь
и чистота, и святость, и свет?
Каждая исповедь, вернее каждая подготовка к исповеди, должна проходить в
сознании, что я стою перед смертью, как человек, который сидит в камере
смертников и знает, что не сегодня— так завтра, а может, через день, но всегда
в неожиданный момент вдруг загремят засовы, откроется дверь и вызовут его на
смерть… Так надо готовиться к исповеди, не слегка, не думая: ну, я скажу
кое-что, а в другой раз, может, вспомнится что-нибудь иное…— нет! Так
надо исповедоваться, как будто сейчас тебя расстреляют, сейчас тебя пожнет
смерть, больше времени нет и никогда больше его не будет. Иначе исповедь не в
исповедь, иначе это только поверхностное рассмотрение себя самого, без глубины,
без ответственности и без плода.
Затем надо себе ставить вопрос: в чем меня могут упрекнуть другие? Вот я
стал перед Страшным судом, и Господь обратился ко всей вселенной и сказал:
смотрите на него, смотрите на нее— кто имеет что сказать? кого он
обездолил, кого унизил, кого обошел, кого забыл, кого осквернил, кого
ранил?— придите! И тогда мы будем смотреть вокруг себя в ужасе, потому
что не будет тогда места что бы то ни было утаить и каждый должен будет сказать
правду о каждом. На земле мы уже многое можем сделать, когда нас порочат,
злословят, укоряют— а мы отворачиваемся гневно, нетерпеливо, вместо того
чтобы прислушаться и спросить себя: сколько правды в том, что говорит мне или
обо мне этот человек, а если все неправда, что я ему сделал, каким образом я
его ранил, каким образом он обманулся во мне, какова моя ответственность за то,