Страница 100 из 349
отрицательном значении этого слова,— это любопытство. Не
любознательность— в том смысле, в каком это слово употреблялось в XVI и
XVIIвеках: размышление о том, что нас окружает, живой интерес к миру и к
вещам, идущий вглубь, а то порхающее любопытство, которое прикасается ко всему,
но ни на чем не останавливается, которое все хочет знать, но довольствуется
немногим поверхностным знанием. Это любопытство состоит в желании пройти по
жизни, по отношению к вещам и к людям как мимолетный турист, который может
вернуться домой со словами: «Я все видел— я только что провел десять дней
во Франции (или в Китае)». Тертуллиан где-то говорит, что открытие Бога—
это конец всякого любопытства. И действительно, если понимать любопытство так,
как я его только что описал, ясно, что открытие Бога— это, без сомнения,
конец такого поверхностного любопытства, этого недостатка глубины и подлинного
интереса, недостатка вовлеченности в окружающую нас реальность. Но и—
начало чего-то другого. Это не только начало познания Бога в Его Существе, что
лишило бы нас всякого интереса к вещам тварным, к окружающему миру, к
человеческим ситуациям,— это начало нового отношения к миру, а также
нового видения. Это требование глубины и внимания, это отказ быстро проходить
мимо людей и предметов, это солидарность, ответственное отношение одновременно
и к Богу, и к тому, что нас окружает. То есть отношение, которое можно было бы
определить как «богословское», если под богословием понимать знание о Боге и
обо всем Им сотворенном. И слово «богословие», взятое в этом смысле, немедленно
подводит нас к глубинному и до конца ответственному положению. В вопросах
богословия не может быть и речи о «туризме».
Следовательно, нам надо освободиться от этого поверхностного и пустого
интереса к тому, что нас окружает. Мы начинаем это обращение внутрь, которое
позволит нам установиться в самих себе и найти устойчивость, освобождая одно за
другим щупальца, которые питаются вожделением, любопытством в отношении всего,
что нас как будто связывает с внешним миром без обязательств и без
ответственности. И тут подвиг, тут борьба, и порой свободу приходится
завоевывать с боем. Но без этого мы навсегда останемся пленниками. Если мы
воображаем, будто мы свободно передвигаемся, тогда как на самом деле нас держит
десятками и десятками незаметных нитей все то, что нас окружает, мы
заблуждаемся, и нет ничего хуже заблуждения.
Итак, первый шаг к той внутренней свободе, которая приведет нас к
устойчивости и миру,— это усилие высвобождения. Вы понимаете, что это не
дается легко, это целая борьба, долгая, постепенная, которая должна начинаться
с вещей простых и окончиться вещами сложными, трудными. Святой Иоанн Златоуст
очень ясно учит нас этому, когда говорит: если хочешь в конце концов ничем не обладать,
быть свободным от всего, начни с того, чтобы принести в дар Богу то, что тебе
не нужно. С одной стороны, чувство потери не будет выше твоих сил, с другой
стороны, ты даже не сможешь похвалиться и погибнуть через гордость, поскольку
отдал-то ты нечто тебе ненужное. Когда освободишься от чего-то совершенно
бесполезного, ты обнаружишь, что теперь что-то следующее вышло на уровень
бесполезного. Отдай Богу и это. И мало-помалу, принося в дар Богу одну за
другой вещи, ставшие ненужными, ты окажешься совершенно свободным от всего,
потому что в конечном итоге, кроме Бога и Его Царства, все ненужно. И мне
кажется, что, если мы посмотрим, даже не особенно углубляясь, на нашу внешнюю и
внутреннюю жизнь, мы все можем найти множество ненужных нам вещей. Я помню женщину,
которая в возрасте девяноста семи лет читала без очков и занималась своими
доходными домами в Бельгии и которая после смерти оставила все в
совершенном порядке. В частности, в уголке ее комнаты нашли аккуратно
завязанную картонную коробку с надписью: «Ни к чему не пригодные обрезки
бечевки». Так вот, если бы эта женщина начала с того, чтобы принести в дар Богу
никуда не пригодные остатки бечевки, я не думаю, что она многого лишилась бы,
эта жертва не превышала человеческие силы, а сама не была бы пленницей этой
совершенно пустой и бессодержательной бесполезности. Мы улыбаемся при мысли об
этой женщине. Но у нас всех, у каждого из нас— нет ли где-то в углу
картонной коробки с подобным содержимым? Я ставлю вопрос, но от ответа
воздержусь, скажу только: я уверен, что у меня не одна такая коробка. Таким
образом, первый шаг— вот так, постепенно, освободиться от всего, что нами
обладает, или хотя бы от части того, что нами обладает, устанавливаясь во все
большей и большей свободе и независимости.
С точки зрения интеллекта, опять-таки, неуверенность является элементом
неустойчивости— неуверенность во всех планах, но в частности и особенно в
важнейших вопросах жизни: Бог, цель жизни, первопричина всего, нравственные
основания наших поступков и так далее. Пока есть эта неуверенность— и она
охватывает нас различно, под видом сомнения, которое поражает все области нашей
мыслительной деятельности,— мы не можем обрести внутреннего мира, мы все
время будем в состоянии внутренней разделенности, а не в состоянии единства,
собранности. Мы не будем цельны, мы будем разбиты.
Еврейское слово, означающее «истина», созвучно слову «столб». Истина—
это что-то абсолютно устойчивое, что-то прочное, установившееся. Это что-то,
чего не может поколебать ничто, что-то, что может служить точкой опоры для
постройки. Сомнение— это состояние внутренней разделенности, при котором
у нас нет ни устойчивости, ни точки опоры. А между ними стоит вера, понимаемая
не как глупое легковерие, а как прозрение, позволяющее нам, на основе уже увиденного,
на основе того, что мы уже знаем о жизни божественной и о глубинах бытия, быть
уверенным в невидимом. Это определение из Послания к Евреям (Евр11:1).
Обычно, приводя это определение веры, мы делаем упор на невидимом, тогда
как надо бы ставить ударение на уверенность. Очень важно помнить, что
вера— не просто акт доверия. Один английский богослов приводит детские
слова (мне кажется, ложно; он, должно быть, сам их придумал): «Что такое вера?»
—«Это способность утверждать истинность того, что заведомо ложно». К
сожалению, на деле вера очень часто сводится к этому. И тогда, поскольку у нас
нет ни опыта, ни решимости заключить пари Паскаля118, мы совершаем «акт доверия», то есть
интеллектуально отступаем и говорим: ладно, это, может быть, и верно, я это
принимаю, потому что так удобнее. Такая вера не освободит нас от
интеллектуальной неуверенности, не даст нам внутренней устойчивости. Вера, о
которой говорится в Священном Писании, основана на опыте, которого достаточно,
чтобы по аналогии сказать: зная это, я могу верить остальному. Но это вовсе не
легковерие, позволяющее нам принять что угодно.
Если мы оставим теперь область интеллекта и обратимся к области сердца,
области чувства, мы окажемся перед тем же затруднением. Пока в нашем сердце нет
точки равновесия, нет главной привязанности, пока нет центра, вокруг которого
все может упорядочиться, мы не сможем найти никакого внутреннего единства,
никакой устойчивости и никакого мира.
В каком-то плане это можно иллюстрировать примером из области отношений мужчины
и женщины. Так, пока молодой человек не полюбил единственную, он окружен
молодыми людьми и девушками. В тот момент, когда он обнаружил ту, которую
любит, есть она и есть люди вокруг. Это очень характерная
ситуация, которая выражает внутреннюю собранность, возникающую в тот миг, когда
мы приобретаем центр тяжести: все остальное не исчезает, но устанавливается
иерархически в совершенно новом положении.
В той же сердечной области чувств есть фактор устойчивости и мира,
называемый словом, которое покрывает, может быть, больше, чем следует,
это— верность. Верность в дружбе, супружеская верность, верность
обязательствам, монашеским обетам— положение, при котором раз обдуманный,
добровольный, осознанный и ответственный шаг больше не ставится под вопрос, он—
основа и исходная точка, а не одна из многих точек, которые в дальнейшем могут
быть смещены.
В первой молитве православной службы венчания мы молимся, чтобы Бог дал
жениху и невесте прочную, крепкую, непоколебимую веру. Если поместить эту
молитву в контекст других отрывков этой службы, ясно видно, что эта вера
относится не только к Богу, есть еще другой предмет веры. Разумеется, она
относится к Богу: мы просим, чтобы супруги установились в вере, которая