Страница 23 из 33
Однако достоверность источника зависит не только от особенностей памяти, внимания, типа восприятия, характера и условий работы над мемуарным произведением (что, конечно, следует обязательно учитывать), но в наибольшей степени от личной заинтересованности, пристрастий, политических взглядов, эмоциональной направленности, мировоззренческих ориентиров личности автора, то есть от типа его менталитета.
Все эти качества могут привести к искажению исторических событий, фактического материала и в конечном итоге – истины. Однако такая субъективность мемуаристики, в отличие от других эмпирических источников, не является ее недостатком. Объективное содержание мемуара, действительно, выражается в форме субъективного, и сочетание объективного изложения с субъективной оценкой - одно из главных определяющих свойств произведений мемуаристики.
Больше того, в постижении характера и причин субъективности мемуариста возникают дополнительные возможности их использования в культурологическом исследовании. Для большинства исследователей очевидным является и то, что мемуарист всегда вполне осознает решающее влияние внешних обстоятельств на формирование своего менталитета, себя - органической частью той группы людей, о которой он рассказывает и чьи интересы, часто, выражает. Для исследователя-культуролога это обстоятельство представляется весьма существенным.
В результате, подвергая экспертизе мемуарные источники, мы, видимо, вправе говорить лишь об установке на достоверность.
Автор, конечно, стремится к точному воспроизведению фактов и событий, имеющих или имевших место в реальной жизни, ведь "острая динамика мемуаристики - в свободе выражения и несвободе вымысла, ограниченного действительно бывшим".[5] Тем не менее рассмотренные нами важнейшие и неотъемлемые черты мемуаристики: ретроспективность и субъективность, - далеко не всегда позволяют говорить о достоверности, фактической точности мемуаров.
Отчасти пытаясь нейтрализовать роль субъективного начала, а в большей степени стремясь создать возможно более широкую историческую панораму своего времени, авторы мемуаров проявляют закономерный интерес к другим участникам воспроизводимых событий. Поэтому обилие портретных характеристик - одно из существенных свойств мемуаристики. Это то, что А.И.Герцен называл "отражением истории в человеке".
Нам не избежать и литературоведческого (либо искусствоведческого) анализа мемуарного источника. На выбор художественной формы, стиля, языка произведения всегда влияют не только вкус, пристрастия или даже собственное видение мира автора мемуаров, но и художественный этикет, система навязанных ему эстетических канонов. Поэтому образ человека, тип личности той или иной эпохи выступает в произведении двояко: с внешней стороны, то есть в авторской системе, каким его хотели представить; и, одновременно, в скрытом, неявном виде, как мы сами можем его реконструировать косвенно: по сообщаемым фактам, через отдельные детали, композицию, интонацию и т.п. Поскольку наша задача заключается в том, чтобы суметь, интерпретируя эти "осколки" на данном культурном фоне с его житейскими ситуациями, полемикой, злобой дня, воссоздать "ментальные силуэты" реально действующих людей, то некоторые приемы литературоведческого анализа очень могут нам помочь. Ведь он позволяет за образом увидеть прообраз, за деталью - целое, за намеком - тенденцию, через авторскую интонацию, сопоставление фактов выявить подстрочные смыслы обкатанных формул, неявные мотивы и т.д.
Кроме того, большие резервы в себе таит возможность воссоздания облика того читателя, на которого рассчитано данное произведение, и для которого оно имело бы животрепещущий интерес, того человека, у которого автор ищет понимания.
Иными словами, репрезентативность - это отражение менталитета автора, с одной стороны, как личности, и, с другой, - как представителя определенной группы, сословия, наконец, как носителя национальной культурной традиции.
Наконец, еще один важный аспект. Многовековые мучительные (порой трагические) поиски человеком смысла своей жизни, проявлявшиеся в разных формах (в том числе и в создании многообразных мемуарных произведений), ставили его перед "вечными вопросами" и приводили к выводу, что одним словом, одним суждением, даже самой глубокой философской сентенцией, смысла жизни раскрыть нельзя. Вот почему необходимо раскрывать систему смысложизненных понятий, категорий. На роль таких смысложизненных категорий в разное время предлагались страдание, вина, смерть, любовь, надежда, страх, свобода, ответственность, жизнь, игра, категории этики (добро, благо, счастье и др.) и эстетики (красота). Л.Н. Коган, например, предлагает следующие предельные смысложизненные категории, которые могут быть сведены в три группы: 1) судьба и свобода; 2) жизнь, смерть и бессмертие; 3) вечное и преходящее .[6]
Именно эти "вечные вопросы" и поднимали в своих произведениях все мемуаристы, и именно над большинством этих категорий размышляли в поисках цели и смысла собственной жизни. Как верно замечает Г.Елизаветина, "мемуарно-автобиографические произведения отвечали потребности общества разобраться в себе и окружающем, затрагивая такие проблемы, как проблемы воспитания и формирования личности на материале, обладавшем замечательным свойством - так было".[7]
Поэтому нам представляется научным и очень плодотворным культурологический, то есть сущностный, смысложизненный подход к исследованию мемуаристики. Мы отнюдь не претендуем на исчерпывающую полноту подобного исследования. Мы лишь попытались выделить культурологическую парадигму мемуарного источника, которая, на наш взгляд, состоит в следующем:
- мемуаристика включена в культурную коммуникацию современности, то есть в актуальную культуру, что позволяет ей оставаться ценностью культуры для настоящего времени вне зависимости от времени создания;
- произведения мемуаристики несут в себе социальную память различных культурных эпох, составляя обширный пласт "умопостроений" для прикладной философии;
- мемуаристика органично вплетена в социокультурный хронотоп, выполняя функции культуры;
- мемуаристика полифонична, представляя многоуровневый диалог, в том числе ее диалог с современным сознанием;
- обилие портретных характеристик и углубленный психологический анализ позволяют мемуаристике отражать время через человеческую личность, ее социальный статус;
- тщательный отбор жизненного материала приводит к концентрации в мемуаристике таких фактов, лиц, событий, идей, которые составляют "квинтэссенцию" своего времени, то есть несут сущностный потенциал;
- мемуаристика по сути своей репрезентативна, что расширяет возможности извлечения из нее ментального материала;
- мемуаристы осознанно или подсознательно постоянно выходят на "вечные проблемы" культуры и рассматривают с различных точек зрения смысложизненные категории.
Таким образом, мы логично подошли к выводу, что при осмыслении ментальности той или иной эпохи или страны, менталитета той или иной группы людей, отдельной личности мемуаристика представляет собой совершенно особенный, богатый эмпирический и отчасти теоретический источник, несущий в себе сущностный культурологический материал, который в таком виде и объеме трудно найти в других видах источников.
Ю.П. Зарецкий. Автобиография в средние века? (Об авторстве некоторых "житий" XII-XVI вв.)
Название этой работы, если не считать подзаголовка, дословно повторяет название опубликованной более двадцати лет назад статьи Пауля Цумтора [8] Однако и сама проблема в ней формулируется иначе, и итоговый ответ получается противоположным - если у Цумтора скорее "нет", чем "да", то здесь скорее "да", чем "нет".
Речь в ней пойдёт не о средневековой литературе вообще, а лишь об одной её не слишком хорошо известной разновидности, родившейся из практики составления биографических сочинений при жизни их героев, о том типе "житий", которые писались со слов самих протагонистов их учениками и почитателями. На пяти примерах - "Жития" Ансельма Кентерберийского (1059 - ок.1130), "Деяний" Геральда Камбрийского (1146?-1220?), "Жития" Беатрис из Назарета (ок.1200 - 1268), "Жития" Пьетро дель Мурроне (1215 - 1296) (папы Целестина V) и "Книги" Маргариты Кемпийской (ок.1373 - после 1438)[9] - показывается, какая зыбкая грань могла отделять в позднем средневековье автобиографию и биографию.