Лето Господне

Немного посидели – заторопился он: на Даниловское – и домой.Приехали на Даниловское – си-ла народу! Попросили сторожа Кривую посторожить, а то цыганы похаживают.– Да, говорит, приглядываются цыганишки, могут на Радуницу и обрадовать за милу душу. Да на вашу-то не позарятся, пролетка разве... да и от пролетки-то вашей кака корысть? всего и звания-то – звон один.Стало обидно Горкину за Кривую, сказал:– Ты не гляди, что она уж в ерша пошла... побежит домой – соколу не угнаться.– Ну, говорит, буду сокола вашего стеречь.Дали ему пятак задатку.Батюшку и не дозваться. Пятеро батюшек – и все в разгоне, очень народу много, череду ждать до вечера. Пропели сами “Христос Воскресе” и канон пасхальный, Горкин из поминаньица усопшие имена почитал распевно, яички покрошили... Сказали шепотком – “прощай покуда, Мартынушка, до радостного утра!...” – домой торопиться надо. А народ все простой, сидят по лужкам у кладбища, поминают, воблу об березы обивают, помягче чтобы, донышки к небу обернули, – тризну, понятно, правят. И мы подзакусили, попили кваску за тризну. Пошли к пруду, черемуху ломать. Пруд старинный, глухой-глухой, дна, говорят, не достать. Бывалые сказывали, – тут огромаднейший сом живет, как кит-рыба, в омуте увяз, когда еще тут река в старину текла, – и такой-то старый да грузный, ему и не подняться со дну, – один раз только какой-то фабричный его видал, на зорьке.

Да после тризны-то всяко, говорят, увидишь. А черемуха вся обломана. Несут ее целыми кустами. Говорят – подале ступайте, там ее сила нетусветная. Стали поглуше забирать-искать, черемухи нет и нет, обломано. Горкин опять схватился:– Ах, я, старый дурак... Гришу-то не проведали, его могилку!..А это про мальчика Гришу он, который с мостков упал, – Горкин все каялся, будто это через него упал, – к высоте его приучал, – и на него питимью наложил суд, а самого оправил, – рассказывал он мне, когда к Троице мы ходили. Ну, купили на пятак черемухи у старого старика, а уж к вечеру дело, домой пора. Порадовались черемухе, все в нее головами нюхали, самая-то весна. Антипушка и припомнил, – ломал, бывало, черемуху, молодым. И песенку припомнил.– Певали у вас так? – Горкина спрашивает. – “И я черемуху ломала, духовитую вязала...” как-то это... забыл. Да-а... “Головушку разломило... всюю тело растомило... всю-то ночку не спала, все-то милова ждала...” А дальше вот и забыл, не упомню.А Горкин отплевывается, – “нашел время, дурак старый...” – заторопил нас: скорей-скорей, припоздали! А Гришу-то?.. – Ну, Гриша нас простит, скорей-скорей... – Всполошился, руки даже дрожат. Стали спрашивать, а как же в трактир чайку попить завернуть хотели, у Серпуховской заставы?..– Ну, завернем, на полчасика, – говорит; чайку-то любил попить, да и с копченой селедки смерть пить хочется.

– Все было ничего, легко... а как у бабушки Устиньи сидели на могилке, что-то меня, словно, толконуло... томление во мне стало, мочи нет.А трактирщик знакомый у заставы, гостеприимный, ботвиньицей стал угощать с судачком сушеным, и по рюмочке они выпили. Только половой принес чайники, а тут кирпичники входят, кирпич везут из-под Воробьевки. Начали разговор, народ что-то залюбопытствовал. Подходит к нам хозяин и говорит, опасливо так; “человека лошадь убила, на их глазах по соше волочила, замертво повезли, перехватили лошадь кирпичники, верхом ехал, чисто одет... всю голову о сошу разбило, нога в стремю запуталась...”Как он сказал, так мы и обомлели. Стали кирпичников спрашивать, какой человек, в какой одежде... Говорят, в белом спиджаке, и сумочка при нем, самостоятельный, видать... такой из себя кра-си-вый... и золотые часы на нем, целехоньки! А тут еще подошли двое киртичников, толковей рассказали:– Нам хорошо известен тот человек, подрядчик с Калужской улицы, хороший человек, уважительный... – нашу фамилию и назвали! – Уложили его на кирпичи, рогожку подкинули и травки под голова, мягко... домой еле жива повезли. И не стонул даже, залился кровью, места живого не осталось. И спиджак прямо весь черный стал, с крови... не дай Бог!..Бросили мы чай, погнали. Горкин молитву творит, а я ничего не понимаю, будто это неправда... а так, нарочно.

Только-только веселый был, за щечку меня держал... – неправда, не было ничего! И кирпичники... – все неправда, так. Если бы правда, я плакал бы, а я не плачу, и Горкин не плачет, и Антипушка не плачет, а только настегивает Кривую. Вдруг Горкин и говорит:– Вот Бушуй-то как чуял-выл... и во мне тревога все, на кладбище будто что в душу толконуло...И заплакал, тоненьким голоском... – Голову в руки спрятал и затресся. И я стал плакать. Антипушка крикнул – “народу что в воротах толпится!..”. Уж мы подъехали. Говорят – “хозяина привезли, лошадь разбила... а еще жив был, водицы просил, как сымали его с кирпича”. И наш гробовщик Базыкин, молодой, доглядывает, тут же; Горкин на него замахал: “креста на тебе нету!.. человек живой, а ты!..” Он за народ и схоронился, совестно ему стало. Говорят, – доктора привезли уж, и доктор Клин, Крап Ерастыч, сказал: “голова цела, кости целы, – выправится!.Потшли мы с Горкиным в дом, на цыпочках, а там Василь-Василич, в передней на табуретке сидит, лица нет. И в уголку на полу – тряпка словно ржавые такие пятна... Горкин папашенькин пиджачок признал, которые чесучовый был. А Василь-Василич замахал на нас, и шепотком, так страшно:– Не велено тревожить, ни Бо-же мой!..

Ледом голову обложи, бредит!..Велел в мастерскую идти, все там прижухнулись, мамашенька только с доктором.Вышли мы в верхние сени, Горкин и закричал в окошко, не своим голосом:– У-у, злая сила!... – и кулаком погрозил.А это он на Стальную. И я вижу: привязана Стальная у сарая, скучная, повислая, висят стремена, седло набок. И вспомнилось мне страшное слово кузнеца: “темный огонь в глазу”.

Скорби

В утро Радуницы, во вторник на Фоминой, я просыпаюсь от щебета-журчанья: реполов мой поет! И во всем доме щебет, в свист, в щелканье, – канарейки, скворцы и соловьи. Сегодня “усопший праздник”, – называет Горкин: сегодня поедем на могилки, скажем ласковым шепотком: “Христос Воскресе, родимые, усопшие рабы Божие! радуйтеся, все мы теперь воскреснем!” Потому и зовется – Радуница.Какое утро!.. Окна открыты в тополь, и в нем золотисто-зелено. Тополь густой теперь, чуть пропускает солнце, на полу пятна-зайчики, а в тополе такой свет, сквозисто-зеленоватый, живой, – будто бы райский свет. Так и зовем мы с Горкиным. Мы его сами делаем: берем в горстку пучок травы – только сжимать не нужно, а чуть-чуть щелки, – и смотрим через нее на солнце: вот он и райский свет! Такого никак не сделать, а только так, да еще через тополь, утром... только весенним утром, когда еще свежие листочки. Воздух в комнате легкий, майский, чуть будто ладанцем, – это от духового тополя, – с щекотиым холодочком. Я не могу улежать в постели, вскакиваю на подоконник, звоню за ветки, – так все во мне играет! За тополем, на дворе, заливаются петухи и куры, звякают у колодца ведра, тпрукают лошадей, – моют, должно быть, у колодца, – громыхает по крыше кто-то, и слышен Ондрюшкин голос, – “Подвинчивай, турманок!.. наддай!..

заматывай их, “Хохлун!” – и голос Горкина, какой-то особенный, скрипучий, будто он тужится:– Го-лубчики мои, ро-димыи... еще чуток, еще!.. накры-ы-ли-и отбили “Галочку”!.. вот те Христос, отбили!...Неужели отбили “Галочку”?!. А я и не видал... радость такую... отбили “Галочку”! Я будоражно одеваюсь, путаю сапоги, – нет, так и не поспею. Все на дворе кричат – “Галочку" отбили!.. семерых накрыли!".. Слышу голос отца: “свалишься, старый хрыч! сейчас слезай, а то за ворот сволоку!..” И Горкин эалез на крышу! Такая у него слабость к голубям, себя не помнит. Осенью, на Покров, в последний к зиме загон, целиковская стая, – неподалеку от вас Целиков-голубятннк, булочник, – накрыла и завертела нашу, тут и попалась “Галочка”, самая Горкина любимица. Ходили мы выкупать, а Целиков отперся: “вашей «Галочки» у нас нет, можете глядеть”. Укрыл красавицу, притаил. А она была первая во взгоне коноводка. Как уж она попалась?.. Горкин всю зиму горевал – “не иначе, палевый турманишка ихний голову ей вскружил. И вот, отыскалась “Галочка”, от-би-ли.– Вот она, “Галочка" -то наша... иди, милок, скорей, поликуйся! – кричит Горкин, покачивая в горсти “Галочку”.Это – чтобы поцеловал, так духовные люди говорят. Я целую “Галочку” в головку. И Горкин тоже целует-ликует, и все, веселые, любуются на “Галочку”, нахваливают пропащую душу. Отец шутит: “да та ли еще? наша словно потоньше была, складней”.