Лето Господне

Стены в щитах лепить, опосле чуток пролить, окошечки прорежем, а там и загогулины, в отделку. Балаган из тесу над “домом” взвошим, морозу не допущать... чтобы те ни морозу, ни тепла, как карнизы-то тянуть станут... а то-не дасть мороз, закалит.– Так... – говорит отец, веселей, – и не по душе тебе, а дело говоришь. Значит, сперва снег маслить, потом подмораживать... так.– Осени-ли!.. Господи... осенили!.. – вскрикивает Василь– Василич. – Ну, теперича а-хнем!..– Денис просится, доложиться... – просовывается в дверь Маша.– Ты тут еще, с Дениской... пошла! – машет на нее Горкин.– Да по ледяному делу, говорит. Очень требует, с Андрюшкой они чего-то знают!..– Зови... – велит отец.Входит Денис, в белой полушубке и белых валенках, серьга в ухе, усы закручены, глаз веселый, – совсем жених. За ним шустрый, отрепанный Андрюшка, крестник Горкина, – святого Голубка на сень для Царицы Небесной из лучинок сделал, на радость всем. Горкин зовет его – «золотые руки», а то Ондрейка, а если поласкивей – “мошенник”. За виски иной раз поучит – “не учись пьянствовать”.Денис докладывает, что дознались они с Андрюшкой, в три недели “ледяной дом” спроворят, какой угодно, и загогулины, и даже решетки могут, чисто из хрусталя. Отец смотрит, не пьяны ли. Нет, Денис стоит твердо на ногах, у Андрюшки блестят глаза.– Ври дальше...– Зачем врать, можете поглядеть.

Докладывай, Андрюшка, ты первый-то...Язык у Андрюшки – “язва”, – Горкин говорит, на том свете его обязательно горячую сковороду лизать заставят. Но тут он много не говорит.– Плевое дело, балясины эти, столбы-винты. Можете глядеть, как Бушуя обработали, водой полили... стал ледяной Бушуй!– Ка-ак, Бушуя обработали?!. – вскрикивают и отец, и Горкин, – живого Бушуя залили!.. – Язва ты, озорник!..А я вспоминаю про залитого в Питере хохла.– Да что вы-с!.. – ухмыляется Денис, – из снегу слепил Андрюшка, на глаз прикидывали с ним, а потом водичкой подмаслили.– Держкий чтоб снег был, как в ростепель, – говоритАндрюшка. – Что похитрей надо – мы с Денисом, а карнизы тянуть – штукатуров поставите. Я в деревне и петухов лепил, перушки видать было!.. – сплевывает Андрюшка на паркет, – а это пустяки, загогулины. Только с печкой надо, под балаганом...– В одно слово с Михал Пан..! – встревается Василь-Василич.– ...мороза не впущать. Где терпугом, где правилкой, водичкой подмасливать, а к ночи мороз впущать. Да вы извольте Бушуя поглядеть...Идем с фонарем на двор. В холодной прачешной сидит на полу... Бушуй!..– Ж-живой!.. ах, су-кины коты... ж-живой!.. чуть не лает!.. – вскрикивает Василь-Василич. Ну, совсем Бушуйка! и лохматый, и на глазах мохры, и будто смотрят глаза, блестят.Впервые тогда явилось передо мною – чудо. Потом – я познал его.– Ты?

– удивленный, спрашивает отец Андрюшку, указывая на ледяного Бушуя.Андрюшка молчит, ходит вокруг Бушуя. Отец дает ему “зелененькую”, три рубля, “за мастерство”. Андрюшка, мотнув головой, пинает вдруг сапогом Бушуя, и тот разваливается на комья. Мы ахаем. Горкин кричит:– Ах, ты, язва... голова вертячая, озорник-мошенник!.. Андрюшка ему смеется:– Тебя, погоди, сваляю, крестный, тогда не пхну. В трактир, что ль, пойти-погреться.В Зоологическом саду, на Пресне, где наши ледяные горы, кипит работа. Меня не берут туда. Горкин говорит, что не на что там глядеть покуда, а как будет готово – поедем вместе.На Александра Невского, 23 числа ноября, меня посылают поздравить крестного с Ангелом, а вечером старшие поедут в гости. Я туда не люблю ходить: там гордецы-богачи, и крестный грубый, глаза у него, “как у людоеда”, огромный, черный, идет – пол от него дрожит. Скажешь ему стишки, а он и не взглянет даже, только буркнет – “ага... ладно, ступай, там тебе пирога дадут”, – и сунет рваный рублик. И рублика я боюсь: “грешный” он. Так и говорят все: “кашинские деньги сиротскими слезами... политы... Кашины – “тискотеры”, дерут с живого и с мертвого, от слез на пороге мокро”.Я иду с Горкиным. Дорога веселая, через замерзшую Москва-реку. Идем по тропинке в снегу, а под нами река, не слышно только. Вольно кругом, как в поле, и кажется почему-то, что я совсем-совсем маленький, и Горкин маленький.

В черных полыньях чего-то вороны делают. Ну, будто в деревне мы. Я иду и шепчу стишки, дома велели выучить:Подарю я вам два слова:Печаль никогда,А радость навсегда.Горкин говорит:– Ничего не поделаешь, – крестный, уважить надо. И папашенька ему должен под вексельки... как крымские бани строил, одолжал у него деньжонок, под какую же лихву!.. разорить вас может. Не люблю и я к ним ходить... И богатый дом, а сидеть холодно.– Как “ледяной”, да?..Он смеется:– Уж и затейник ты... “ледяной”! В “ледяном" -то, пожалуй, потеплее будет.Вот и большой белый дом, в тупичке, как раз против Зачатиевского монастыря. Дом во дворе, в глубине. Сквозные железные ворота. У ворот и на большом дворе много саней богатых, с толстыми кучерами, важными. Лошади строгие огромные и будто на нас косятся. И кучера косятся, будто мы милостыньку пришли просить. Важный дворник водит во дворе маленькую лошадку – “пони”: купили ее недавно Дане, младшему сынку. Идем с черного хода: в прошедшем году в парадное не пустили нас. На пороге мокро, – от слез, пожалуй. В огромной кухне белые повара с ножами, пахнет осетриной и раками, так вкусно.– Иди, голубок, не бойся... – поталкивает меня Горкин на лестницу.Нарядная горничная велит нам обождать в передней. Пробегает Данька, дерг меня за башлык, за маковку, и свалил.– Ишь, озорник... такой же живоглот выростет...

– шепчет Горкин, и кажется мне, будто и он боится.Видно, как в богатой столовой накрывают на стол официанты. На всех окнах наставлены богатые пироги в картонках и куличи. Проходит огромный крестный, говорит Горкину:– Жив еще, старый хрыч? А твой умный, в балушки все?.. ледяную избушку выдумал?..

Часть 2

Часть 2

Горкин смиренно кланяется – “воля хозяйская”, – говорит, вздыхая, и поздравляет с Ангелом. Крестный смеется страшными желтыми зубами. И кажется мне, что этими зубами он и сдирает “с живого – с мертвого”.– Покормят тебя на кухне, – велит он Горкину, а мне – все то же: “ага.... ладно, ступай, там тебе пирога дадут...” – и тычет мне грязный бумажный рублик, которого я боюсь.– Стишок-то кресенькому скажи... – поталкивает меня Горкин, но крестный уже ушел.Опять пробегает Данька и тащит меня за курточку в “классную”.В большой “классной” стоит на столе голубой глобус, у выкрашенной голубой стены – черная доска на ножках и большие счеты на станочке. Я стискиваю губы, чтобы не заплакать: Данька оборвал крендель-шнурочек на моей новой курточке. Я смотрю на глобус, читаю на нем – “Африка” и в тоске думаю: “скорей бы уж пирога давали, тогда – домой”. Данька толкает меня и кричит: “я сильней тебя!.. на левую выходи!..”– Он маленький, ты на целую голову его выше... нельзя обижать малыша... – говорит вошедшая гувернантка, строгая, в пенсне. Она говорит еще что-то, должно быть, по-немецки и велит нам обоим сесть на скамейку перед черным столом, косым, как горка: – А вот кто из вас лучше просклоняет, погляжу я?.. ну, кто отличится?..– Я!.. – кричит Данька, задирает ноги и толкает меня в бок локтем.Он очень похож на крестного, такой же черный и зубастый, – я и его боюсь.

Гувернантка дает нам по листу бумаги и велит просклонять, что она написала на доске: “гнилое болото”. Больше полувека прошло, а я все помню «гнилое болото» это. Пишем вперегонки. Данька показывает свой лист – “готово”! Гувернантка подчеркивает у него ошибки красными чернилками, весь-то лист у него искрасила! А у меня – ни одной-то ошибочки, слава Богу! Она ласково гладит меня по головне, говорит – “молодец”. Данька схватывает мой лист и рвет. Потом начинает хвастать, что у него есть “пони”, высокие сапоги и плетка. Входит крестный и жует страшными зубами:– Ну, сказывай стишки.Я говорю и гляжу ему на ноги, огромные, как у людоеда. Он крякает:– Ага... “радость завсегда”? – ладно. А ты... про “спинки” ну-ка!.. – велит он Даньке.Данька говорит знакомое мне – “Где гнутся над омутом лозы...”. Коверкает нарочно – “ро-зы”, ломается... – “нам так хорошо и тепло, у нас березовые спинки, а крылышки точно стекло”.– Ха-ха-ха-а..! бе-ре-зовые!.. – страшно хохочет крестный и уходит.– Да “би-рю-зовые” же!.. – кричит покрасневшая гувернантка – сколько объясняла!.. из би-рю-зы!..А Данька дразнится языком – “зы-зы-зы!”. Горничная приносит мне кусок пирога с рисом-рыбой, семги и лимонного желе, все на одной тарелке. Потом мне дают в платочке парочку американских орехов, мармеладцу и крымское яблоко и проводят от собачонки в кухню.Горкин торопливо говорит, шепотком – “свалили с души, пойдем”.