Лето Господне

Спрашиваю его: “это святые... бабочки?” Он смеется, отмахивается:– А-а... чего говоришь, дурачок... Силы это Бесплотные, шесто-кры-лые это Серафимы, серебрецом шиты, в Хотькове монашки изготовляют... ишь, как крылышками трепещут в радости!..И лицо его, в морщинках, и все морщинки сияют-улыбаются. Этих Серафимчиков он только на именины вынимает: и закоптятся, и муха засидеть может.На полочке, где сухие просвирки, серенькие совсем, принесенные добрыми людьми, – иерусалимские, афонские, соловецкие, с дальних обителей, на бархатной дощечке, – самые главные святыньки: колючка терна ерусалимского с горы Христовой, – Полугариха-банщица принесла, ходила во Святую Землю, – сухая оливошная ветка, от садов Ифсеманских взята, “пилат-камень”, с какого-то священного-древнего порожка, песочек ерданский в пузыречке, сухие цветки, священные... и еще много святостей: кипарисовые кресты и крестики, складнички и пояски с молитвой, камушки и сухая рыбка, Апостолы где ловили, на окунька похожа. Святыньки эти он вынимает, только по большим праздникам.Убирает с задней стены картинку – “Как мыши кота погребали” – и говорит:– Вася это мне навесил, скопец ему подарил.Я спрашиваю:– Ску-пец?– Ну, скупец. Не ндравится она мне, да обидеть Василича не хотел, терпел... мыши тут не годятся.И навешивает новую картину – “Два пастыря”.

На одной половинке Пастырь Добрый – будто Христос, – гладит овечек, и овечки кудрявенькие такие; а на другой – дурной пастырь, бежит, растерзанный весь, палку бросил, и только подметки видно; а волки дерут овечек, клочьями шерсть летит. Это такая притча. Потом достает новое одеяло, все из шелковых лоскутков, подарок Домны Панферовны.– На язык востра, а хорошая женщина, нищелюбивая... ишь, приукрасило как коморочку.Я ему говорю:– Тебя завтра одеялками завалят. Гришка смеялся.– Глупый сказал. Правда, в прошедчем годе два одеяла монашки подарили, я их пораздовал.Под Крестом Митрополита повесить думает, дьячок посулился подарить.– Бог приведет, пировать завтра будем, – первый ты у меня гость будешь. Ну, батюшка придет, папашенька добывает, а ты все первый, ангельская душка. А вот зачем ты на Гришу намедни заплевался? Лопату ему расколол, он те побранил, а ты – плеваться. И у него тоже Ангел есть, Григорий Богослов, а ты... За каждым Ангел стоит, как можно... на него плюнул – на Ангела плюнул!На Ангела?!. Я это знал, забыл. Я смотрю на образ Архистратига Михаила: весь в серебре, а за ним крылатые воины и копья. Это все Ангелы, и за каждым стоят они, и за Гришкой тоже, которого все называют охальником.– И за Гришкой?..– А как же, и он образ-подобие, а ты плюешься. А ты вот как: осерчал на кого – сейчас и погляди за него, позадь, и вспомнишь: стоит за ним! И обойдешься.

Хошь царь, хошь вот я, плотник... одинако, при каждом Ангел. Так прабабушка твоя Устинья Васильевна наставляла, святой человек. За тобой Иван Богослов стоит... вот, думает, какого плевальщика Господь мне препоручил! – нешто ему приятно? Чего оглядываешься... боишься?Стыдно ему открыться, почему я оглядываюсь.– Так вот все и оглядывайся, и хороший будешь. И каждому Ангелу день положен, славословить чтобы... вот человек и именинник, и ему почет-уважение, по Ангелу. Придет Григорий Богослов – и Гриша именинник будет, и ему уважение, по Ангелу. А завтра моему: “Небесных воинств Архистратизи... начальницы высших сил бесплотных...” – поется так. С мечом пишется, на святых вратах, и рай стерегет, – все мой Ангел. В рай впустит ли? Это как заслужу. Там не по знакомству, а заслужи. А ты плюешься...В летней мастерской Ондрейка выстругивает стол: завтра тут нищим горячее угощение будет.– Повелось от прабабушки твоей, на именины убогих радовать. Папашенька намедни, на Сергия-Вакха, больше полста кормил. Ну, ко мне, бедно-бедно, а десятка два притекут, с солонинкой похлебка будет, будто мой Ангел угощает. Зима на дворе, вот и погреются, а то и кусок в глотку не полезет, пировать-то станем. Ну, погодку пойдем-поглядим.Падает мокрый снег. Черная грязь, все та же. От первого снежка сорок день минуло, надо бы быть зиме, а ее нет и нет.

Горкин берет досточку и горбушкой пальца стучит по ней.– Суха досточка, а постук волглый... – говорит он особенно как-то, будто чего-то видит, – и смотри ты, на колодуе-то по железке-то, побелело!.. это уж к снегопаду, косатик... к снегопаду. Сказывал тебе – Михаил-Архангел навсягды ко мне по снежку приходит.Небо мутное, снеговое. Антипушка справляется:– В Кремь поедешь, Михал Панкратыч?В Кремль. Отец уж распорядился, – на Чаленьком повезет Гаврила. Всегда под Ангела Горкин ездит к Архангелам, где собор.– И пеш прошел бы, беспокойство такое доставляю. И за чего мне такая ласка!.. – говорит он, будто ему стыдно.Я знаю: отец после дедушки совсем молодой остался, Горкин ему во всем помогал-советовал. И прабабушка наставляла: “Мишу слушай, не обижай”. Вот и не обижает. Я беру его за руку и шепчу: “и я тебя всегда-всегда буду слушаться, не буду никогда обижать”.Три часа, сумерки. В баню надо сходить-успеть, а потом – ко всенощной.Горкин в Кремле у всенощной. Падает мокрый снег; за черным окном начинает белеть железка. Я отворяю форточку. Видно при свете лампы, как струятся во мгле снежинки... – зима идет?.. Высовываю руку – хлещет! Даже стегает в стекла. И воздух... – белой зимою пахнет. Михаил Архангел все по снежку приходит.Отец шубу подарит Горкину. Скорняк давно подобрал из старой хорьковой шубы, а портной Хлобыстов обещался принести перед обедней. А я-то что подарю?..

Банщики крендель принесут, за три рубля. Василь-Василич чайную чашку ему купить придумал. Воронин, булочник, пирог принесет с грушками и с желе, дьячок вон Митрополита посулился... а я что же?.. Разве “Священную Историю” Анохова подарить, которая без переплета? и крупные на ней буковки, ему по глазам как раз?.. В кухне она, у Марьюшки, я давал ей глядеть картинки.Марьюшка прибирается, скоро спать. За пустым столом Гришка разглядывает “Священную Историю”, картинки. Показывает на Еву в раю и говорит:– А ета чего такая, волосами прикрыта, вся раздемши? – и нехорошо смеется.Я рассказываю ему, что это Ева, безгрешная когда была, в раю с Адамом-мужем, а когда согрешила, им Бог сделал кожаные одежды. А он прямо как жеребец, гогогочет, Марьюшка дураком его даже назвала. А он гогочет:– Согрешила – и обновку выгадала, ло-вко!..Ну, охальник, все говорят. Я хочу отругать его, плюнуть и растереть... смотрю за его спиной, вижу тень на стене за ним... – и вспоминаю про Ангела, который стоит за каждым. Вижу в святом углу иконку с засохшей вербочкой, вспоминается “Верба”, веселое гулянье, Великий Пост... – “скоро буду говеть, в первый раз”. Пересиливая ужасный стыд, я говорю ему:– Гриша... я на тебя плюнул вчера... ты не сердись уж... – и растираю картинку пальцем.Он смотрит на меня, и лицо у него какое-то другое, будто он думает о чем-то грустном.– Эна ты про чего... а я и думать забыл...

– говорит он раздумчиво и улыбается ласково. – Вот, годи... снегу навалит, сваляем с тобой такую ба-бу... во всей-то сбруе!..Я бегу-топочу по лестнице, и мне хорошо, легко.Я никак не могу заснуть, все думаю. За черным окном стегает по стеклам снегом, идет зима...

Часть 2

Часть 2

Утро, окна захлестаны, в комнате снежный свет... – вот и пришла зима. Я бегу босой по ледяному полу, влезаю на окошко... – снегу-то, снегу сколько!..Грязь завалило белым снегом. Антипушка отгребает от конюшни. Засыпало и сараи, и заборы, и Барминихину бузину. Только мутно желтеет лужа, будто кисель гороховый. Я отворяю форточку... – свежий и острый воздух, яблоками как будто пахнет, чудесной радостью... и ти-хо, глухо. Я кричу в форточку – “Антипушка, зима-а!” – и мой голос какой-то новый, глухой, совсем не мой, будто кричу в подушку. И Антипушка, будто из-под подушки тоже, отвечает – “пришла-а-а...”. Лица его не видно: снег не стегает, а густо валит. Попрыгивает в снегу кошка, отряхивает лапки, смешно смотреть. Куры стоят у лужи и не шевелятся, словно боятся снега. Петух все вытягивает головку к забору, хочет взлететь, но и на заборе навалило, и куда, ни гляди – все бело.Я прыгаю по снегу, расшвыриваю лопаточкой. Лопаточка глубоко уходит, по мою руку, глухо тукает в землю: значит, зима легла. В саду поверх засыпало смородину и крыжовник, малину придавило, только под яблоньками еще синеет. Снег еще налипает, похрупывает туго и маслится, – надо ему окрепнуть. От ворот на крыльцо следочки, кто-то уже прошел... Кто?.. Михаил-Архангел? Он всегда по снежку приходит. Но Он – бесследный, ходит по воздуху.Василь-Василич попискивает сапожками, даже поплясывает как будто... – рад зиме.