Лето Господне

Дядя Егор ругается, Кашин жует страшными желтыми зубами, палит сигарки, весь стол избелил ремизами, даже не лезет выше, хоть и другой приставляй. Отцу везет, целую стопку бумажек выиграл. “Святые помогают!” – чвокает дядя Егор зубом, нехорошо смеется, все у него эти с языка соскакивают, рвет и швыряет карты, требует новые колоды. Накурено в зале досиня, дня не видно. А стопка у отца все растет. Кашин кричит – “валяй подо все ремизы, всмарку!..”. Я ничего не понимаю, кружится голова, в тумане. – “Би-та...... как......у архимандрита!.. – гогочет дядя Егор и чвокает, – “монахи его устерлядили!..”.От гомона ли и дыма, от жирного ли обеда, от утомленья ли всего дня... – мне тошно, движется все, колышется, сверкает... – я ничего не помню......Колышутся и блестят, живые... Праздники и святые лики, кресты, иконы, ризы... плывут на меня по воздуху – свет и звон. И вот, – старенькое лицо, розовая за ним лампадка... за ситцевой занавеской еще непогасший день...– Чего ж ты, косатик, повалился, а?.. – ласково спрашивает Горкин и трогает мою голову сухой ладонью.Он уж босой, ночной, в розовенькой рубахе, без пояска. Пришел проведать.– Уж и хорошо же, милок, как было!.. Прошел Господь со Святыми, Пречистую навестил. А мы Ему потрудились, как умели.Я спрашиваю, полусонно, – “а поглядел на нас?”.– Понятно, поглядел. Господь все видит... а что?..– А Пресветлый говорил вчера...

Господь стро-го спросит: “как вы живете... поганые?”– Так Господь не скажет – “поганые”...– А как?..– “Кайтеся во гресех ваших... а все-таки вижу, помните Меня... потрудились, на часок отошли от кутерьмы-то вашей”... Милостив Господь, и Пречистая у нас заступа. Наро-ду... половина Москвы было, так под икону и поползли все, повалились, как вот те под косой травка... в слезах, и горя, и радости понесли Пречистой...– Да... как травка?..– Уж так-то хорошо, ласково... А папашенька-то нагрел грозителей-то, начисто обыграл, и не бывало никогда... к пяти будто тыщам вышло! Она ему вексельки малые и надодрали, и отдали... денег-то не платить, во как. Еще-то чего сказать?.. А Василь-Василича нашего сам преосвященный кафтаном благословил, теперь уж по спискам хоругиносец будет. А вот как вышло. У Ризположенского проулка было... уж недалгче от Донского, сомлел самый силач купец Доронин... хо-роший человек, ревнутель,.. большую хоругь нес, а день-то жаркий, ну и... И все-то притомились, не заступают принять хоругь, боятся – не осилят! Я Василича укрепил – “возьмись, Вася!” А он, знаешь, го-рячий у нас... – взялся! И так-то понес, как на крылах, сила-то у него медвежья, дал Господь. Ну, вот ты и повеселел малость... и спи, косатик, ангелы тебе приснятся...Не помню, снились ли ангелы.

Но до сего дня живо во мне нетленное: и колыханье, и блеск, и звон, – Праздники и Святые, в воздухе надо мной, – небо, коснувшееся меня. И по сей день, когда слышу светлую песнь – “...иже везде сый и вся исполняяй...” – слышу в ней тонкий звон столкнувшихся хоругвей, вижу священный блеск.

Покров

Отец ходит с Горкиным по садику и разговаривает про яблоньки. Редко, когда он говорит не про “дела”, а про другое, веселое: а то все рощи да подряды, да сколько еще принанять народу, да “надо вот поехать”, да “не мешайся ты тут со своими пустяками”. И редко увидишь его дома. А тут, будто на гуляньи или когда ездил на богомолье с нами, – веселый, шутит, хлопает Горкина по спинке и радуется, какая антоновка-то нонче богатая. Горкин тоже рад, что отец душеньку отводит, яблочками занялся, и тоже хвалит антоновку: и червь не тронул, и цвет морозом не побило, а вон белый налив засох, от старости, пожалуй.– Коль подсаживать, так уж онтоновку, Сергей Иваныч... – поокивает он ласково, – пяток бы еще корней, и яблока покупать не будем для моченья.Я вспоминаю, что скоро радостное придет, “покров” какой-то, и будем мочить антоновку. “Покров”... – важный какой-то день, когда кончатся все “дела”, землю снежком покроет, и – “крышка тогда, шабаш... отмаялся, в деревню гулять поеду”, – говорил недавно Василь-Василич.И все только и говорят: “вот подойдет “покров” – всему развяза”. Я спрашивал Горкина, почему – “развяза”. Говорит – “а вот, все дела развяжутся, вот и “покров”. И скорняк говорил намедни: “после “покрова” работу посвалю, всех на зиму покрою, тогда стану к вам приходить посидеть вечерок, почитать с Панкратычем про священное”.

А еще отец говорил недавно:– Хочу вот в Зоологическом саду публику удивить, чего никогда не видано... “ледяной дом” запустим с бенгальскими огнями... вот, после “покрова”, уж на досуге обдумаем.Что за “ледяной дом”? И Горкин про дом не знает, – руками так, удивляется: “чудит папашенька... чего уж надумает – не знаю”. И я жду с нетерпением, когда же придет “покров”. Сколько же дней осталось?..– А ты вот так считай – и ждать тебе будет веселей, а по дням скушно будет отсчитывать... – объясняет Горкин. – Так вот прикидывай... На той неделе, значит, огурчики посолим, на Иван-Постного, в самый канун посолим... а там и Воздвиженье, Крест Животворящий выносят... – капустку будем рубить, либо чуток попозже... а за ней, тут же на-скорях, и онтоновку мочить, под самый под “покров”. До “покрова” три радости те будет. А там и зубы на полку, зима... будем с тобой снег сгребать, лопаточку тебе вытешу, мой Михайлов День подойдет, уж у нас с тобой свои посиделки будут. Будем про святых мучеников вычитывать, запалим в мастерской чугунку сосновыми чурбаками. И всего у нас запасено будет, ухитимся потепле, а над нами Владычица, Покровом своим укроет... под Ее Покровом и живем. И скажет Господу: “Господи, вот и зима пришла, все нароботались, напаслись... благослови их. Господи, отдохнуть, лютую зиму перебыть, Покров Мой над ними будет”. Вот тебе и – Покров.Так вот что это – Покров!

Это – там, высоко, за звездами: там – Покров, всю землю покрывает, ограждает. Горкин и молитвы Покрову знает, говорит: “сама Пречистая на большой высоте стоит, с Крестителем Господним и твоим Ангелом – Иван-Богословом, и со ангельскими воинствами, и держит над всей землей великий Покров-омофор, и освящается небо и земля, и все церкви засветятся, и люди возвеселятся”.А я – увижу? Нет: далеко, за звездами. А один святой человек видал, дадено ему было видеть и нам возвестить, – в старинном то граде было, – -чтобы не устрашались люди, а жили-радовались.– Потому, милок, и не страшно нам ничего, под таким-то Покровом. Нам с тобой не будет ничего страшно: роботай-знай – и живи, не бойся, заступа у нас великая.Теперь, ложась спать, я молюсь Богородице-Казанской, – темная у нас икона в детской. Молюсь и щурюсь... Вижу лучики – лучики лампадки, будто это на небе звездочки, и там, высоко, за звездами, – сверкающий омофор-Покров. И мне ничего не страшно.Если бы увидать – там, высоко, за звездами?!.Вот и канун Ивана-Постного, – “усекновение Главы Предтечи и Крестителя Господня”, – печальный день.Завтра пост строгий: будем вкушать только грибной пирог, и грибной суп с подрумяненными ушками, и рисовые котлетки с грибной подливкой; а сладкого не будет, и круглого ничего не будет, “из уважения”: ни картошки, ни яблочка, ни арбуза, и даже нельзя орешков: напоминают “Главку”.

Горкин говорит, что и огурчика лучше не вкушать, одно к одному уж пусть. Но огурчики длинные?.. Бывают и вовсе круглые, “кругляки”, а лучше совсем не надо. Потому, пожалуй, в канун огурцы и солят.На нашем дворе всю неделю готовятся: парят кадки и кадочки, кипятят воду в чугунах, для заливки посола, что-бы отстоялась и простыла, режут укроп и хрен, остропахучий эстрагоник; готовят, для отборного засола, черносмородинный и дубовый лист, для крепкости и духа, – это веселая работа.Выкатила кадушки скорнячиха; бараночник Муравлятников готовит целых четыре кадки; сапожник Сараев тоже большую кадку парит. А у нас – дым столбом, живое столпотворение. Как же можно: огурчика на целый год надо запасти, рабочего-то народу сколько! А рабочему человеку без огурчика уж никак нельзя: с огурчиком соленым и хлебца в охотку съешь, и поправиться когда нужно, опохмелиться, – первое средство для оттяжки. Кадки у нас высокие: Василь-Василич на цыпочках поднимается – заглянуть; только Антон Кудрявый заглядывает прямо. Кадки дымят, как трубы: в них наливают кипяток, бросают докрасна раскаленные вязки чугунных плашек, – и поднимается страшное шипенье, высокие клубы пара, как от костров. Накрывают рогожами и парят, чтобы выгнать застойный дух, плесени чтобы не было. Горкину приставляют лесенку, и он проверяет выпарку.