Лето Господне

– поплескивает об них, бабы белье полощут. Светится под водой, будто серебрецо, – раковинка-речнушка. Говорят, живая к берегу не подходит, а как отживет – обязательно ее выплеснет. Живет на самой на глыби где-то.– Про это хорошо Денис знает. Ну-ка, Денис, скажи.– Я мырять хорошо умею, – говорит Денис, присаживаясь с нами; смолой от него пахнет и водочкой, а лицо у него коричневое, как кожа, и все-таки он такой красивый, быстрые у него глаза, мне нравится. – В самую глыбь мырял. Речнушек энтих... и все-то ды-шут! Так вот – а-а-а-а... крышечки подымают. И раки по ним ходят, усатые... будто мужья у них. И рыбка, понятно, всякая. А я утопленницу искал... портнишечка с Бабьего Городка купалась, там вон... насупротив Хамовников, вон пожарная каланча где... глыбко тама, дна не достать. Мырнул... – и вижу... зеленым-зеленый свет! И лежит, стало-ть, на зеленом на песочке белое тело... ну, белым-то белое-разбелое... как живая, вся в своем образе природном, спит будто. А вкруг ее все речнушки эти, дышут... крышечки подымают. Ну, до чего ж хорошо! Будто рады, песни ей будто свои поют, крылышками махают. Обрадовался я ей, как родной сестрице, под плечико ее прихватил, вымахнул... ну, вовсе другая уж, на живом свету, синяя-рассиняя, утоплое тело. Там – все другое, свое. Я реку знаю, там у них свои разговоры. Верно, выплескивает речнушку, как отживет... как мы все равно своих хороним.

А они выплескивают.Серебрится Москва-река, молчит. Что у ней там, на глыби? И что – за кудрявыми Воробьевыми Горами? Поехать бы с Горкиным и Денисом на “Стреле”, далеко-далеко, в лесную сторону, на самый-то конец Москва-реки!Все бы узнали, все разговоры ихние, чего никто не знает.– А еще чего хорошенького скажи.– Я все на реке, много знаю. Как человеку утопнуть, дня за три еще раки наваливаются. Намедни у нас писарь с перво-градской больницы утоп, так за три дня рака навали-лось... на огонек ночью наползли... весь песок черным-черный! Я сот пять насбирал, за пять целкачей в трактир продал, к пиву их подают. Вода свое знает. А речнушки эти... у них своя примета. К холодам – и не понять, куда денутся! Опущусь – где мои речнушки? Ни разъединой. А вода непогоду чует... мутнеть за неделю еще начнет, и рыба – шабаш, брать бросает, уклейка балует только. Там у них свой порядок.Рассказывает нам, и все на портомойни глядит, – за выручкой следит? У него сторожка на берегу, удочки, наметки, верши... – всякая снасть. И рыбка всегда живая, на дне, в садочке живорыбном. Глаша с Машей белье полощут, и все хохочут. Ноги у них белые-белые, – “чисто молошные”, говорит Денис:– На белой булочке все, балованные. А что, Михаила Панкратыч, с конторщиком-то у Маши не вышло дело?– А тебе какая забота? Ну, не вышло... пять сот приданого желает.– Пя-ать со-от?!! А сопляк сам. За меня бы пошла...

в шелках бы ее водил, а не то что... пя-ать со-от!..– Припас шелки-то?..– Дело это наживное... шелки. На одном раке могу на любое платьице... коль задастся... – А коли не задастся? На водчонку-то у те задастся...– Водчонку мы тогда побоку... Поговорили бы, Михал Панкратыч... крестный ей. Летось намекал ей – и пить брошу... ну, рыбку ловить бросить не могу, – все-то меня корит – “шут речной, бродяга...” – это что на реке ночную... характер мой такой, не могу. А так – остепенюсь, зарок дам... – глядит на меня Денис, ковыряет в песочке палочкой. – Это она выпимши меня видала, пошумел я... А я брошу... поговорите, Михал Панкратыч.Мне жалко Дениса: смирный он такой стал, виноватый будто. И говорю:– Поговори, голубчик Горкин!Горкин не отвечает, бородку потягивает только.– Как остепенюсь, папашенька мне обещали... к Яузскому мосту взять, там больше лодочек, доходишка от гуляющих больше набежит... поговорили бы, Михал Панкратыч...– Уж к тридцати тебе скоро, постепенней бы каку приглядел, а не верткую. Маша... хорошая наша, худого не скажу, да набалована она, с ней те трудно будет. И непоседа ты...– Я потишей буду, Михал Панкратыч... – вздыхает Денис.– Поговори, Горкин, – прошу его, – Они будут в домике жить, и у них детки разведутся...

и мы в гости будем к ним приезжать...Денис схватывает меня, колет усами щечку.– Пойдем, покажу тебе, кто у меня живет-то!..Он входит со мной в Москва-реку, идет в воде по колена. У большого камня, который называется “валун-камень”, он останавливается и шепчет:– Гляди в воду, сейчас отмутится...Белый песочек видно, и вот – длинные черные прутики шевелятся под камнем... что такое?!.– Не желаешь вылазить... ла-дно. Он нашаривает под камнем, посадив меня на плечо, достает огромного рака, черным-то-черного, не видано никогда.– Это старшой у них, никогда его не беспокою, давно тут проживает. Такая у меня примета: уйдет мой рак – и мне нечего тут жить – ждать... не выходит мне счастья, значит. А покуда гожу, может, и сладится мое дело.И сажает рака под “валун-камень”. Я слышу знакомую песенку, поет Маша тоненьким голоском:На серебряной реке-э,На златоом песо-о-чке-э...Мы подтягиваем с Денисом:Долго де-э-вы моло-до-йЯ стерег следо-о-очки-и...– Эх, – говорит Денис, – следочки!..Выносит меня на портомойку, несет мимо нагнувшейся Маши, схватывает отжатое белье, шлепает жгутом Машу по спине и кричит: “следочки!” И она шлепает Дениса, а он пригибается со мной и приговаривает: “а ну еще... а ну?..” И Глаша, и другие принимаются хлестать нас.. Денис кричит – “ребенка-то зашибете!..” – и бежит со мной по плотам.Горкин кричит сердито:– Чего дурака ломаешь, да еще с дитей?!

время не знаешь?!А мне и не больно, а весело. Денис просит прощенья и все говорит – “поговорите ей, Михал Панкратыч... мочи моей нет, душа иссохлась”.Горкин не отвечает. Денис приносит из домика гармонью и начинает играть. Я знаю это – “Не велят Маше за реченьку ходить... не велят Маше молодчика любить...”. Хорошо играет, Горкину даже нравится. Маша кричит с плотов в смехе:– А ну, сыграй любимую-то свою – “вспомни-вспомни, мой любезный, мою прежнюю любовь”! – и все хохочет.И Глаша хохочет, и все бабы. Денис кладет гармонью и идет собирать выручку. А мы с Горкиным закусываем хлебцем с зеленый луком.– Каки мы с тобой сваты, не наше это дело. И не хозяйственный, солдат отлетный... и водчонкой балуется. Человек несостоятельный. Рыболовы – уж известно, непоседливы. Пирожка-то... Не очень я с морковью-то уважаю... Допрежде любил, а как угостил нас с Василь-Василичем Зубарев-бутошник, у моста-то жил, с той поры и глядеть не могу, с морковью-то... с души воротит. А вот. Такое было дело, страшное. Это как разбой тут шел, душегубы под мостом водились, мост тогда деревянный был. Да долго рассказывать, домой скоро собираться надо, бельецо-то вон кончили полоскать, и дело меня ждет. Ну, что ты пристал – скажи да скажи! Ну, у Зубарева чай пили с пирогом... с морковью пирог был... А у него в подпольи мертвое тело лежало... богатого огородника, воробьевского, с душегубами теми убил-ограбил.

А мы, не знамши-то ничего, над ним пировали... как раз в именины его. Зубарева-то... Алексея-Божья Человека, в марте месяце... чуть не силом затащил к себе, возили ледок у нас тут, еще, помню, морозик был. Ну, и закусывали пирожком, с морковью... с кровью будто, вышло-то так. Опосле того не ем с морковью. Ну, что ты... неотвязный какой!.. ну, бы-ло..., ну, сыщик Ребров... гроза на воров был!.. – все дело раскрыл, ух ты, как раскрывал!.. Да все те рассказывать – и дня не хватит. Ну, судили... Домой вот приедем...Смола отдохнул на травке. Денис взваливает на полок тяжелые корзины с бельем. Подсаживает Машу, шепчет ей что-то на ухо, а она отвертывается к Глаше и все-то хохочет, глупая. Жалко с Москва-рекой прощаться, со всем раздольем, со всем, что на ней и в вей, и там, далеко, за Воробьевкой, за Можайском... Чего там не видано, не слыхано!Смола наелся травы, не хочет стронуться, да еще в горку надо. Тянет его Денис, а он ни с места: с ним тоже надо умеючи. Горкин начинает его оглаживать. Денис уходит...Я вижу, как бродит он по воде, словно чего-то ищет. Маша кричит ему:– Нас что ж не провожаешь?..– А вот, годи, провожу!.. – отвечает Денис с реки. Смола сворачивает на травку и останавливается. Подходит Денис, кричит Маше – “вот тебе жених!” – и что-то швыряет ей. Она с визгом валится на белье. Черное что-то падает на дорогу, в пыль...